— Это удивительно, что ты не можешь заставить детей помолчать даже на короткое время, пока я бываю дома, — сердито обратился отец к жене.
Лиза покраснела — она казалась взволнованною с самого прихода отца.
— Но, папа, разве это мамина вина, — пробормотала она в полголоса.
— Что ты там говоришь? Не должен ли я еще выслушивать наставления от своих детей!
— Я не могу видеть спокойно твоей несправедливости к матери, — продолжала: Лиза глухим голосом, не отрывая глаз от иглы, которою она чинила рваную юбку, не видя в то же. время своей работы.
Отец, резким движением, повернулся на стуле и обратился к тетке Марии.
— Вот, слышите, добрейшая тетушка Мария, как мы воспитываем наших деток, — сказал он с раздражительным смехом. — Это принципы моей жены, она всегда говорит, что девушка должна быть самостоятельною и знать, к чему стремится. Да, Более милосердый, какими женами могут стать подобные девушки!
— Я и не хочу быть женою, — ворчала Лиза.
Отто разразился презрительным хохотом.
— Да и нет такого мужчины, который бы потревожил тебя — можешь быть покойна.
Отец вдруг вскочил со стула, сильною рукою схватил мальчишку за шиворот, высоко поднял его и с силою опять поставил на пол; взор его беспокойно блуждал, лицо подергивалось.
— Буду ли я, наконец, иметь покой в своем доме! — крикнул он с гневом, совершенно не пропорциональным тому, что случилось. — Ведь я не могу войти, чтоб не слышать брани и спора, я не вынесу этого — вы сведете меня с ума!
Большими шагами перешел он комнату, с шумом отворил дверь спальни и заперся в ней.
Жена и тетка Мария переглянулись. Дети хранили мертвое молчание.
Через несколько минут такого молчания Халлин оперлась лбом на руки и, рыдая, воскликнула: «Боже! буди к нам милостив!»
Лиза поднялась со своего места и стала за стулом матери, держась рукой за спинку; лицо ее было страшно бледно, мускулы вокруг близоруких, немного усталых глаз подергивались. Остальные дети стояли или сидели в безмолвном страхе, который обыкновенно тесно соединяет семью, когда стихийная гроза разражается над головами и грозит пожаром общей кровле и очагу.
Мать, привыкшая хорошо владеть собою, привыкшая почти никогда не давать воли своим чувствам, будучи всегда окружена теми, о ком она должна была заботиться, тотчас же оправилась, снова подняла голову и только сказала вполголоса тетке Марии:
— Если он не получит места — всем нам конец. Он не вынесет дольше, — он стоит на краю...
Лиза услышала ответ тетки:
— Да если это есть в семье, то...
Через мгновение, обхватив руками шею матери, она рыдала на ее груди, говоря:
— Мама, мама, Господь услышит нас. Иначе быть не может — не может быть. Я стану молиться, не за себя одну, — как прежде, а и за отца, и за тебя, и за всех нас, — о, я стану молиться так — так, чтобы не могло быть иначе. Я была такая злая до сих пор, такая себялюбивая, я только и думала, что о себе самой, но теперь я все понимаю и знаю,
Она крепко обвила руками шею матери и, поцеловав ее несколько раз в лоб, бросилась в свою темную спальню.
— Видишь, ведь она не бессердечная, — сказала мать, утешенная и тронутая необычайным проявлением чувств своей дочери.
— Да, это правда, и я рада видеть это, — ответила тетя Мария, — станем теперь все молить Бога, чтобы он осуществил ваши надежды, дорогая Лиза, и ты увидишь, что Он услышит нас.
Затем она простилась и ушла.
Отец снова вошел в комнату. Он был, видимо, удручен всем происшедшим и стал дружески говорить с женою и детьми. Но черта грусти и страдания не изглаживалась на его лбу, и нервная дрожь показывала, как сильно потрясла его горячая вспышка.
— Знаешь, сколько у меня соискателей? — обратился он вдруг к жене.
— Нет, а ты узнал?
— Только 29, — проговорил он с горечью.
Лиза услышала это, стоя в дверях своей комнаты. Она только что поднялась с молитвы, полная радужных надежд. Бог
Все эти молящиеся были ее врагами, они не думали о том, что она будет несчастною — только бы исполнилось их желание.
А разве сама она не то же только что делала! Разве она то думала о посторонних?
И так же, как она устыдилась своего себялюбия незадолго до этого, когда смотрела на вопрос только с личной точки зрения, не думая о родителях, так теперь вопрос этот стал перед нею ярко освещенным, и сердце ее сжалось чувством бессилия перед решением вопроса: «имеет ли человек право молить Бога о том, что полезно ему, но приносит горе другим?»
А за этим вопросом, в ясных контурах, выступал перед нею другой, более широкий, более ужасный: «Как может существовать счастье, если оно достижимо только на счет несчастия другого?»