— Наверное, ТЫ не знаешь, хотя, возьми меня Бездна, я уже устал повторять. Я знаю, Сетч, а тебе нужно попросту верить мне. К’рул готов отдать силу любому, кто захочет. Свободно. Но тем самым он принижает ее ценность. Нарушает правильный порядок вещей. Мы превзойдем его, Сетч. Превзойдем. — Он шевельнулся, опираясь о валун. — Времени мало. Они близятся, Джагут и его заложница-Тисте. Слушай. Мать Тьма понимает исключительность силы, хотя тянется слишком далеко, показывая чрезмерную алчность. Нам нужно втянуть ее в драку. Пробудить к угрозе, которую таят его новые Садки — всем нам. Важно, чтобы она противостояла им и тем отвлекала внимание К’рула. Отвлекшись, он не увидит нас и, разумеется, не поймет наших намерений, пока не станет поздно. — Он поднял взор на Сечула. — Вот, я рассказал еще раз. И вижу разочарование в твоих глазах. Теперь что?
— Чувствую себя глупым. Скорее тупым, как ты сказал бы. Где же тонкость?
— Я сдаю ничтожные тайны, Сетч, чтобы лучше хранить важные. Подумай о «тяни-толкай», если угодно. Изучи возможности, помысли наслаждение обманом.
Сечул Лат изучал Эрастраса — лежащего у валуна, избитого до полусмерти. — Ты действительно так умен, как тебе кажется?
Эрастрас засмеялся: — Ох, Сетч, едва ли это важно. Достаточно подозрений, ибо почва воображения плодородна. Пусть другие заполнят пробелы моего ума и сделают меня гением.
— Сомневаюсь в правдивости твоих речей.
— Как же еще. Ну, помоги мне встать. Пора уйти.
— Используя ту самую свободу, которую даровал К’рул.
— Я наслаждаюсь иронией.
Сечул Лат оглянулся на тело Джагуты, лежащее очень близко от края шпиля. Дурное это дело, кого-то убивать. Эрастрас прав: негодование бурлит в воздухе, густое как дым. Такое душное, что голова кружится.
— Не знал раньше, — сказал Эрастрас, пока Сечул неуклюже помогал ему встать, — что убийство может так забавлять.
Сечул содрогнулся. — Эрастрас, посмотри, что мы натворили. Пригласили ее по ложному поводу и набросились, словно дикие звери. Пробудили гнев Джагутов. Ничего хорошего не выйдет.
— Ночь спускается на Джагутов, Сетч. Их ярость ныне ничто.
— Слишком ты легкомыслен, Эрастрас. Мы только что убили его жену.
— И Худ будет рыдать… что с того? Ну, давай уйдем, прежде чем они не окажутся так близко, чтобы услышать. Не Худ ведь сюда приближается, не так ли?
— Нет, — буркнул Сечул Лат. — Всего лишь его брат.
От замер на тропе, щурясь, смотря вперед.
Позади него Кория пошатнулась от усталости. Кружить по крыше башни — не особенно годное упражнение. Три шага от края до края — таково было ее владение, простор веры богоравной мечтательницы. Оно казалось жалким, мелким, и Кория начала подозревать, что мир преподает уроки смирения всем, даже богам и богиням.
— Уже недалеко, — сказал От. — Нужно было выбрать меч. Секира словно тяжелеет. Гордость велика, старческие мышцы слабы. — Он оглянулся. — Ты уделила мысли рассыпанным богатствам?
— Я должна была уделить им мысли?
— Я жду от тебя мудрости.
Она потрясла головой: — Мудрости во мне мало, учитель. Однако… я вижу здесь обдуманную насмешку над ценностями.
— Да, но зачем?
— Может, нам говорят: лишь ожидающее в самом конце пути по-настоящему ценно.
— Возможно. Азатенаи — интересные существа. Непритязательные. Лишь один среди них носит титул Защитника, но он никого не защищает. Джелеки приходят в их селения и крадут что могут, вызывая лишь улыбки.
— Может, он защищает нечто незримое.
— И что бы это могло быть?
Она начала думать, выигрывая время на передышку. — Есть много благ, которые нельзя материально измерить.
— Неужели? Назови одно.
— Любовь.
— Браслеты и золотые кольца, броши и диадемы; дорогие подарки, надежный дом и прочная крыша. Дитя.
— У любви можно отнять всё это, и она останется.
— Превосходно. Продолжай.
— Доверие.
— Храни мои ценности, и я заплачу тебе.
— Это мена.
— Ею покупается доверие.
— Описываемые вами материальные сделки должны символизировать блага, о которых говорю я. Они не блага сами по себе и для себя.
— Но, заложница, разве это не определение любых ценностей?
— Не думаю. Например, жадность — не благо.
— Жадность — язык власти, собирание символов.
Она качала головой. — Блага нельзя присвоить, их можно лишь выказать.
— Выказать? Как же они выказываются?
Кория скривилась: — Подарками, о которых выговорите.
От кивнул. — Слушай хорошенько. Ты права, не смешивая символ и его значение; но ты ошибаешься, думая, что так делается редко.
— Тогда я сказала бы, что Защитник защищает различение и, делая так, вынужден встать в стороне, если воры уносят материальные символы благ, чистоту и святость коих он хранит.
От хмыкнул. — Чудная теория. Я буду…
Внезапное молчание заставило ее поднять взгляд. От смотрел себе под ноги. Еще долгий миг — и он вытащил секиру, снова вставая лицом к подъему тропы.
— Учитель?
— Чем же тогда измерить ценности Азатенаев?
— Учитель? Что… — Взгляд ее приковало некое движение, что-то блестящее. Она опустила глаза к тропе. Тонкая извилистая струя спускалась меж ломаных колец и разбитых каменьев. В странном бесцветном свете она казалась чернее чернил.
