Кажется, слова возымели действие. Аратан стоял неподвижно, словно лишившись сил, потеряв волю.
— Зная заранее, — сказал Раскан, поднимая глаза от миски, — отослал бы тебя назад, найдя другого меча. Тебе нужно быть с ней, Ринт.
— Был у меня дядя, которого жена ткнула ножом в разгар родов. Слишком много нежничал и суетился.
— Убила?
— Нет, пришпилила заботливую руку к земле. — Он помедлил и добавил: — Говорят, он вытащил нож и вернулся гладить ей волосы. Но вскоре повивальные бабки его выволокли из комнаты. Так что все кончилось хорошо.
Раскан фыркнул.
Шаги возвестили о возвращении Ферен. Драконуса видно не было.
Сержант выпрямил спину. — Где лорд?
— Свершает приношения, — ответила Ферен. — Ринт, черт, ты всё сжег.
— Ну, да.
— Приношения? — удивился Раскан.
— Курган, — сказала она рассеянно, принимая миску.
Аратан стоял, не сводя с нее глаз, однако она никак не реагировала. Ринт понял: сестра уже рассталась с мальчишкой.
— Нет, — сказала Ферен в темноте. — Кончено.
Аратан отодвинулся, чувствуя себя потерявшимся. Слезы туманили глаза. Отец его правит всеми, а править значит — пользоваться. Всюду, куда не погляди, видно тяжелую руку отца. Она отталкивает, тащит, держит — где удар, там синяки и саднящие раны. Вот смысл власти.
Ему хотелось убежать. К утру он исчез бы… Но Ринт его выследит. К тому же от иных событий не сбежать.
Он прошел к вещам, подобрал гирьки, лежавшие в ящичке в совершенной последовательности. Одну за другой выбросил в ночь.
В дне пути к западу от Абары Делак Гриззин Фарл сидел около костерка, который разжег ради пойманного днем зайца. Настоящие охотники пользуются пращой или стрелами. Возможно, даже копьями — такими, каких у него много. Но Гриззин Фарл не был охотником. Он загнал животное. Довел до паники и подчинения. Но даже потом, держа трепетное создание на коленях, он потратил немало времени, поглаживая мягкую шерстку, изгоняя страхи, и поморщился, сворачивая шею.
Смерть — ужасная сила. Приносящему страдания никогда не отмыться. Он видел у охотников и скотоводов неоспоримую холодность духа, умение представить нужду как добродетель. Горе не касается душ, когда они забивают живые существа, ходящие на двух ногах или четырех, наделенные крыльями или скользящие в потоках воды. Нужда — сама по себе ответ. Нужно есть, нужно кормить, и смерть становится разменной монетой.
Эта истина ему не нравилась; той ночью, разгрызая мелкие косточки, он ощущал свое прозвание — Защитник — как пустую насмешку.
Утром он заметил двоих погран-мечей: они отвезли наставника Сагандера на север — наверное, в Абару Делак — и теперь торопились нагнать своих. Если они, в свою очередь, заметили Азатеная, то прожевали и выплюнули любопытство. Умы многих замкнуты, сосредоточены на одном и узки в интересах. Они живут, не чувствуя чудес. Однажды, вообразил он, все места всех стран будут заполнены такими мужчинами и женщинами, и каждый станет деловито отцеживать краски из мира. Ну, он не намеревается до такого дожить. Горе царству, в котором смелый смех встречают недовольными гримасами и сердитым возмущением! Серьезный народ не устает вести войну против радости и наслаждения, он и неутомим, и безжалостен. Пролагая путь жизни, Гриззин стоит против них, и в упорстве видит величайшую заслугу. Поистине защитник!
Мысль эта вызвала тихий взрыв смеха.
Увы, заяц не увидел повода присоединиться к веселью.
Едва сумерки сгустились в ночь, он увидел идущую с востока одинокую фигуру. Говорят, что случайность не предугадаешь, однако грядущая встреча вовсе не случайна, и он решил держаться настороже. Далеко на западе королева Тел Акаев забеспокоилась в вечной дреме, и нрав ее оставался скверным, несмотря на все усилия успокоения.
Старики так не любят молодых, и на пределе обоих состояний нелюбовь превращается в истинное отвращение. Глядите, как мерзки новорожденные; смотрите, как убого дряхлое старичье. Полные отвращения взоры вполне заслужены обеими сторонами.
Теперь же с востока — тяжкие шаги все ближе — идет старый друг, всегда готовый поклониться ребенку. Остается лишь удивленно моргать, видя, как сбалансированы противоположности.
— Много о чем есть подумать, — сказал он громко, чтобы приближающийся слышал. — Но эль кончился. Никогда не умел рассчитать рацион, позор мне.
— Одними словами, Гриззин Фарл, ты можешь заполнить фляги.
— Увы, мой отвар не бывает сладким. Присоединяйся, старый друг. Ночью я вырву у тебя тысячу признаний, пока не закиваю, опьяненный мудростью. Если не твоей, то своей.
Гость не уступал ему статью и толщиной. Плащ из серебристого меха развевался на плечах, мерцая в свете звезд. — Я пришел из места тревог и зловещих намерений.
— А уходя, ты случайно не прихватил с собой винный погреб?
— Тисте знают толк в вине, верно. Значит, имело смысл так далеко нести подарок. — Тут он вынул из мешка глазурованный кувшин.
Гриззин Фарл улыбнулся. — Каладан Бруд, я поцеловал бы тебя, будь я слеп и впади в чуть большее отчаяние.
— Придержи сантименты, пока не напьешься всласть. Но не со мной.
— С кем же?
— Как? С женой. Вино предназначалось ей.
