— Похититель ее сердца! Так и знал — тебе нельзя было доверять! Вялая благосклонность… теперь ясно вспоминаю — от нее несло духом винодельни. Понятное дело, ты нашел тайный ход к постели!
— Не такой уж тайный, Гриззин. Но замолкаю, дабы защитить твою невинность.
— Мне дарован титул Защитника и говорят, потому, что я заткнул уши и зашорил глаза. Ну же, передай бутыль и познаем жало знамений.
— Свобода, — сказал Бруд, — была у меня отнята.
Гриззин сделал три быстрых глотка и задохнулся. — Дурак — сколько ты за это заплатил? Отдал первенца? Никогда не вкушал я ничего лучше! Потрясающее качество на языке жены — она не будет знать, что делать.
— Вот признание многосотлетнего мужа. Спорим, ни один из трех кувшинов не доживет до конца ночи, и качество снова от нее ускользнет. Сочувствие мое неодолимо, особенно сейчас, когда я сижу и смотрю на тебя.
— Отлично сказано, ибо это ночь горьких признаний. Свобода — всего лишь жизнь, лишенная ответственности. О, мы жаждем ее с бездумной страстью, но содрогания недолговечны, да и пьяная она неловка в постели. Мне ли не знать — лишь в этом состоянии она сдается моим грубоватым рукам.
— Скорблю по тебе и твоему печальному опыту, Гриззин Фарл. Еще сильнее скорблю, что вынужден выслушивать твои воспоминания.
— Лишь бы не расплакаться. На, пусть горло твое онемеет, чтобы слова наши вылетали без боли.
Каладан выпил и отдал кувшин. — Первый Сын Тьмы связал меня клятвой, как и я его, создавая брачный камень для его брата.
— Это ненадолго.
— Что, брак?
— Клятва.
— Почему ты так?
— Ну, думаю, вас освободит ложь. Иначе могу ли я называться твоим братом? Вряд ли. Бутыль опустела. Не найдешь ли еще?
— Далеко ты забежал ради зайца, Гриззин.
— Или так, или выдирать сорняки вокруг дома. Под критическим взором, мрачным и скучающим. Нет, меня обуяло любопытство — я хотел бы увидеть темный сад этой темной женщины. Есть ли там сорняки или нет?
— Думаешь, Драконус не встанет на пути?
— Ах. Однако он весьма далеко позади меня и далеко впереди тебя. Как раз пока мы беседуем…
— Он странствует среди Азатенаев? Я удивлен, учитывая напряженность в Харкенасе.
— Думаю, он решил спрятать незаконного сына.
— Есть и другие резоны.
Гриззин Фарл поднял густые брови: — Ты намекаешь на тайное знание. На, пей больше.
— Тисте многое вкладывают в жесты, — пояснил Каладан, возвращая кувшин. — Они готовы из каждого действия сделать символ, и пусть мир прогнется, застигнутый тяжестью. Так возводятся многие стены, запираются многие двери, толкования превращают королевство в лабиринт для обитателей.
— Лабиринты меня не пугают. Я умею загонять зайцев.
— Значит, готов выполоть ее сорняки? Разве она не определилась с предложением?
— Ха! Посмотри на меня, друг, с позиции знатной женщины! Видишь златые волосы? Яркие беспокойные глаза? Суровую уверенность манер? Я загадка, соблазн тщательно сокрытых глубин. Коснись меня — посыплются самоцветы и жемчуга; встань слишком близко — одуреешь от сладкого аромата и упадешь прямо в руки! Мои дарования, друг, не зависят от роста и ширины плеч; не зависят от веса и телесной крепости. Я мог бы быть не больше белки, а женщины все равно падали бы, как жучки за край тарелки!
— Отличная речь, Гриззин.
Гриззин кивнул. — Много практики, — сказал он, — но доныне без слушателей. Я сменил бы манеру, не будь уверен, что курс выбран верно.
— Похоже, время для третьего кувшина.
— Да. Тоска меня манила, не дождалась и сама подошла. Такая влекущая, такая понимающая. Будь мои глаза яснее, мой разум сильнее, я нашел бы способ выпить и забыться.
— Я мало знаю об этом Аномандере Рейке.
— Тогда я побеспокою его ради тебя. Расскажу все, что следует, и ты поймешь, кто на другом конце цепи, и будет ли звеньев слишком мало или бессчетно много — это я тоже открою.
— В нем есть уверенность, это очевидно, — сказал Бруд. — Тут не только дарованный титул и близость к Матери Тьме. Он наделен чем-то определенным, но и весьма глубоким. Он, я думаю, муж, склонный к насилию, но не склонный подчиняться своему насилию.
— Самобичеватель, значит. Вижу, мой энтузиазм вянет на глазах.
— Поклялся, что не втянет меня в их гражданскую войну.
— Война — дело решенное?
Каладан Бруд пожал плечами: — Их поколение вкусило крови, а когда слабеет ужас, появляется тоска по прошлому. На войне всё просто, и в том есть притягательность. Кто из нас рад смущению и неуверенности?
Гриззин Фарл некоторое время обдумывал сказанное. Потом потряс головой. — Значит, верно заявляли Джагуты? В обществе находим мы семена саморазрушения?
— Может быть. Но они упустили самое важное. Именно отсутствие общества ведет к разрушению. Когда утеряно согласие, когда кончены споры и противостоящие стороны видят уже не сородичей, братьев и сестер, а чужаков… тогда становятся возможными все виды жестокости.
— Ты швырнул острые камни на дорогу моих раздумий, старый друг. Мать Тьма желает такого распада?
— Я склонен думать, что нет. Но она обитает в темноте.
