— Не сейчас, — шепнул Сильхас. — Не сегодня, прошу тебя.
— Где ты был? — спросил Кедаспела ломающимся голосом. — Слепые в темноте — я предупреждал вас всех, но вы отказались слушать! Я предупреждал! Теперь видите, что она сотворила?!
Андарист на коленях пополз к телу Энесдии. С раздирающей душу нежностью взял в руки и прижал голову к груди. И, делая это, он не отрывал взора от Аномандера. — Я нареку его, — сказал он.
— Меч извлечен, брат, сам видишь. Во мне пробудилась жажда мести, так и назовется оружие. Мщение.
Но Андарист качал головой, гладя рукой волосы Энесдии. — Гнев слепит тебя, Аномандер. Ты ухватился за мщение и веришь, будто оно может быть чистым. Помни слова Хенаральда!
— Путь верен, — отозвался Аномандер.
— Нет. — Слезы заблестели на щеках Андариста. — Месть обманывает. Ты видишь узкий путь, но на деле он широк. Ты видишь широкий путь, а он уже ниточки. Назови меч Мщением, брат, и он вечно будет забирать не ту кровь. За пробуждением меча вижу я смерти тысячи невиновных. — Он замолчал, неловко озираясь и не понимая, что именно видят глаза. — Кого винить за это? Убийц, что пришли ко мне в дом? Того, кто ими командует? Саму жажду битв? Или отца, проявившему жестокость к сыну десять лет назад? Отнятый ужин, умершую мать? Старую рану? Воображаемую обиду? Мщение, Аномандер, есть убийца справедливости.
— Мне не нужно искать среди детских трагедий, брат, чтобы понять, кто сегодня стал моим врагом.
— Тогда ты проиграешь. Мщение нечисто. У его наград горькое послевкусие. Эту жажду не утолить. Предоставь мне наречь клинок, Аномандер. Прошу.
— Брат…
— Дай мне его наречь!
— Что ж давай, — сказал Аномандер.
— Горе.
Словно одиноко повисло в зале, а когда присутствующие разом выдохнули, улетело дымом.
— Андарист…
— Прими от меня имя. Прошу, прими.
— В нем нет силы. Нет воли. Горе? Для железа это ржа. Для жизни — смерть. Я ничего не получу от такого слова.
Андарист поднял тусклые глаза. — Ты примешь мое горе, Аномандер, иначе… никогда не взгляну я на тебя, не назову братом, никогда не признаю близость нашей крови.
Аномандер вложил меч. — Тогда ты услышишь сказания о правом суде, который устрою я ради твоего имени, о мести, мною исполненной — и в том клянусь я над недвижным телом твоей любимой, над холодной плотью ее отца.
Андарист склонил голову, будто брат исчез с глаз его. Грип понимал: он не поднимет головы, пока Аномандер не покинет это место.
Сильхас вошел в зал, брат двинулся навстречу. Он задержал его, развернул рукой. — Не надо! — закричал он. — Прими горе, Аномандер! Прими его своим лезвием!
— Затупив все острые кромки, Сильхас? Ну нет.
— Значит, ты оставишь его наедине с потерей?
— Я мертв в его глазах, — сказал Аномандер холодным тоном, высвобождаясь. — Пусть оплачет нас обоих.
Кедаспела засмеялся под весом Грипа. — Он у меня, — прошипел он. — Его портрет. Наконец я его получил. Его портрет и его портрет и я получил его на коже. На коже. Я получил. Жди и увидишь. — Рот под пустыми глазницами исказила радость, пальцами начал он рисовать в воздухе.
Андарист завыл у камня очага, а потом хлынули слова, взлетая на крыльях отчаяния: — Никто не разделит мое горе? Никто не станет скорбеть со мной?
Сильхас отозвался: — Я его верну.
Однако Андарист замотал головой: — Я слеп к нему, Сильхас. Решай сейчас.
— Я его верну!
— Так иди, — шепнул Андарист.
Сильхас выбежал из зала.
Кедаспела вырвался от Грипа, оттолкнувшись ногами. Встал, шатаясь и разрезая воздух ладонями. — Послушайте их! — вопил он. — Кто тут зряч? Не они! Лишь я! Кедаспела, у кого нет глаз, лишь он может видеть!
— Кедаспела, — крикнул Андарист. — Я держу в объятиях твою сестру. Присоединись.
— Ты плачешь одиноко, — отозвался юноша лишенным всякого сочувствия голосом. — Она никогда не была для тебя. Ты проложил эту дорогу жалкими словами любви и обожания, и она пошла по ней — к смерти! Погляди на меня, о Сын Забытый во Тьме, ибо я твое дитя, твое уродливое, искаженное отродье. Узри в моих дырах свое будущее, если посмеешь!
— Хватит, — зарычал Грип, хватая безумца. — Разум ваш сломан, вы лишь хлещете всех без разбора.
Кедаспела повернул к нему оскалившееся лицо. — Не мне нести мщение, верно? Беги к хозяину, жалкая шавка. Пора снова лить кровь!
Грип ударил художника, заставив повалиться. Шагнул следом.
— Довольно!
Он оглянулся, увидев Хиш Туллу, и отступил. — Просите, миледи. Меня затащило в пропасть, я изрезан острыми краями.
Кедаспела лежал на полу, тихо смеясь и что-то бормоча.
Хиш Тулла подошла к Андаристу. — Видишь мои слезы? — спросила она, вставая на колени и касаясь рукой его щеки. — Ты не один ее оплакиваешь, Андарист.
И она заключила последнего брата в объятия.
— Вера, — сказал Драконус, — никогда не кажется странной верующему. Подобно глубоко вогнанному в почву железному колу, она становится якорем всех убеждений. Никакой ветер его не вырвет, пока тверда почва.
