Привязать к себе сломленного мужчину, словами ли, цепями ли, чарами ли — напрасная забота. Хуже, ведь сломленный, в свою очередь, ломает то, что ему дают. В том числе и юную Фарор Хенд. Не написал ли поэт Галлан: «Когда дрожат полы, Танцует даже пыль»? Разве не задрожит мир Фарор в обществе Кагемендры Туласа? Он покроет ее пеплом, запылит с головы до пят, он станет походить на каменную статую, какие ставят в садах.
Серап склонилась, обдав щеку Шаренас кислым запахом эля. — Едешь с нами, да? Видишь, как все распалились? В такие моменты кровь бежит быстрее.
— И сколько тебе нужно таких моментов? — сухо ответила Шаренас.
Сидевшая за Серап Севегг хихикнула, прикрывая рот рукой.
В дворике Тулас седлал коня. Шестеро хранителей занимались тем же, а еще десяток проверяли снаряжение для выходящего отряда. Фонари бросали желтый свет, их окружили ночные насекомые. Шаренас обнаружила неподалеку стоящего грума и подозвала жестом. — Готовь мне лошадь, — велела она. — Еду с ними.
Мальчишка поспешил прочь.
Она заметила взгляд Туласа. Подошла к нему. — Вы знаете мое мастерство с копьем.
Он еще мгновение молча смотрел на нее, потом отвернулся к коню. — Вы весьма кстати, Шаренас Анкаду. Приветствую.
— В мире слишком мало любви, чтобы оставлять ее в опасности.
Она заметила, что слова заставили его замяться — лишь кратко, он ведь привык к самоконтролю. — Вы говорили со Спинноком Дюравом? — спросила она.
— Да, прежде чем он заснул от переутомления.
— Тогда путь нам понятен.
— Да.
Грум привел лошадь. Она мысленно приготовилась к долгой, утомительной поездке. Однако она была полна решимости стать свидетельницей погони. Лучше лошади, чем шлюхи.
Улыбнувшись мысли, она села на лошадь и приняла поводья.
Остальные были готовы. Ворота открылись второй раз за ночь и отряд выехал.
Укрывшийся в личной комнате командира, на редкость скромной, Илгаст Ренд сел в шаткое кресло и поморщился, слыша скрип. Сидевший напротив, в таком же кресле, Калат Хастейн спросил: — Есть мысли о рассказанном ею, лорд?
Илгаст резко протер глаза, заморгал, созерцая плывущие разноцветные пятна, и задумчиво провел рукой по бороде. — Я не позволил себе размышлять, командир.
— А, ясно. Все силы у вас отнимало исцеление, лорд. Признаюсь, я порядком поражен вашему редкостному мастерству с землей и теплом, плесенью и корешками. На поле брани я видел чудеса, творимые острым ножом, нитью из кишок и терновой иглой, но загадочное волшебство при помощи предметов столь обыденных поражает сильнее.
— Такова сила природы, — отозвался Илгаст, — и слишком часто мы забываем, что природа в нас, а не только снаружи, в высокой траве или на берегу моря. Исцелять — значит тянуться через разрыв, всего лишь.
— Говорят, такая сила прирастает.
Илгаст нахмурился — не потому, что готов был отвернуть такое предположение, но потому, что оно чем-то его встревожило. — Я всегда верил, командир, что мы, избавившиеся от тумана перед очами и узревшие истинное течение жизни, наделены привилегией особого темперамента или дара видения. Всего лишь. Мы видим силу постоянную, но не сознающую себя. Неразумную, можно сказать. Не живую и не мертвую, скорее походящую на ветер. — Он помолчал, вгрызшись в мысль, но затем со вздохом покачал головой. — Но сейчас я научился ощущать… что-то… Некий намек на осознанность. Намерение. Словно мы берем у силы ее часть, а она шевелит плечами и вглядывается в берущего.
— Как… странно, лорд.
— Словно вы глядите в реку, — продолжал Илгаст, хмурясь все больше, — и обнаруживаете, что река глядит на вас. Или камень возвращает вам внимание. Будто взгляд видит глаз в земле или в песке. — Он яростно потер лицо. — Скажу вам, тогда смотрящий замирает, словно в мгновение ока мир стал не существующим, его прелести оказались ложью и, будучи в одиночестве, мы играли перед молчаливым зрителем; словно разум наш, облекающий мыслью всякое действие, мыслит совершенно иным образом.
Он заметил, что Калат Хастейн отвел глаза и смотрит в огонь.
