Наконец я облегченно и насыщенно откинулся на стуле, чем немедленно воспользовался Виктор Александрович:
— Могу ли попросить вас рассказать, в каком полку служили?
От неожиданности я едва не потерял дар речи. Первая рациональная мысль: в советских журналах бестселлер Ильфа и Петрова давно публикуется,* не иначе эмигрантские издания подхватили почин, и крылатая фраза товарища Бендера «пошла по рукам» как шутка. Однако догадка долго не продержалась — ни у одного из присутствующих не проявилось на лице и тени улыбки!
Лишь после ощутимой заминки я нашелся с ответом:
— Не успел. К сожалению, в революцию мне четырнадцать едва стукнуло.
При слове революция собеседник поморщился — видимо, больше привык называть «величайшее событие 20-го века» бунтом или мятежом, поэтому в попытке сгладить неловкость я торопливо дополнил свое досье:
— Увы, перед вами всего лишь недоучившийся студент-электрик из Питера.
— Так вы, стало быть, дворянин? — прямо «в лоб» поинтересовалась одна из барышень.
— Разумеется, — легко соврал я.
Как мне хотелось избежать этого вопроса. Нет чтоб сразу развернуться от стола, да свалить подальше от колючих осколков империи! Но зачем-то остался, хотя еще в борьбе с супом по услышанным обрывкам фраз понял: эти точно спросят. Им — важно. Более того, отказ от статуса в сложившейся ситуации грозит в лучшем случае безнадежным игнором. В худшем — придется в куда менее приятной обстановке объяснять разницу между непонятным современной науке, а значит, очевидным шпионом Коршуновым, и вполне состоявшимся в кругах скаутов, а также делах ГПУ и финской контрразведки дворянином Обуховым.
Поэтому я лишь слегка запутал ситуацию заранее продуманной легендой:
— Уж этого-то никакие большевики не могли меня лишить! Ох, бедные мои родители, они исчезли в декабре семнадцатого. Просто ушли однажды вечером проводить знакомого, и больше никто и никогда их не видел. А через два года комиссары или бандиты, кто уж их там разберет, разграбили и сожгли наш дом…
Я отрепетировано шмыгнул носом.
— О, несчастное дитя! — вторила мне старушка, супруга генерала.
— Мои соболезнования, — чуть склонила голову их сиятельство.
— Но извольте, извольте, — вдруг поспешно вмешался Виктор Александрович, — стало быть, вы же никак не могли поступить в университет раньше двадцать первого, скорее, двадцать второго, по моему разумению! — собеседник подобрался, как будто готовясь к удару. — Алексей, вас в Гельсингфорс каким ветром занесло?!
— Попутным, — неудачно пошутил я в ответ.
— Стало быть, попутным? — переспросил генерал, который, как оказалось, внимательно вслушивался в беседу. — А то нынче у нас ветры-то все разные будут!
— Два месяца как из большевистского концлагеря, — поспешно объяснился я в попытке погасить назревающий конфликт. — Арестовали меня чекисты еще в двадцать шестом за придуманную контрреволюцию, год промариновали в камере Шпалерки, а потом бессудно сослали на Соловки. Но я сумел сбежать по пути, с Кемской пересылки сюда, в Финляндию.
— Один, стало быть, бежали? Или со товарищами? — в голосе Виктора Александровича послышалась явная насмешка. — А коли кругом болота, как выбирались?
— В лесу как дома! — стараясь соответствовать, я манерно вскинул вверх подбородок. — С детства в скаутах, мы часто ходил в трудные походы, пока коммунисты не разогнали ячейку.** Да и потом, хоть и реже, но продолжали тренировки в надежде на скорый возврат адмирала Колчака, а после его гибели… мы просто ждали чуда.
— Ох, простите меня великодушно, — извинился собеседник, впрочем, по-прежнему без особой симпатии, скорее, в странной задумчивости.
Наверно он считал, что любой честный дворянин обязан подростком уйти вместе с белой армией и сгинуть «за веру, царя и отечество» где-нибудь между Омском и Иркутском.
Но я все же чуть-чуть добавил реализма:
