С этими словами Саймон позволил себе улыбнуться (улыбка совершенно преображала его обычно серьезное простоватое лицо) и дружески хлопнул Димку по спине. Они пришли. “Абсурдный” эксперимент заканчивался через час, после чего надо было ждать еще минут сорок, пока камера охладиться и давление стабилизируется. Затем наступало время тестирования образцов, занимающее, обычно, от часа до двух для набора статистики. Понятно было, что до президентской планерки не успеть, поэтому Саймон предложил отложить аттестацию образцов до вечера, после совещания у Юджина, с чем Димка немедленно согласился. Саймон уселся в своем углу и погрузился в уравнения, а Димка вступил в разговор с Вангом, касающимся обстоятельств жизни и семьи последнего. Обычно молчаливые техники с удовольствием беседовали с Димкой, открывая ему секреты их незавидной и нелегкой судьбы. Оба были жертвами репрессий, прошедшие китайские тюрьмы и долгую дорогу к Свободе. У обоих были по трое детей и удивительно похожие друг на друга худенькие робкие жены.
За десять минут до совещания прибыл Ричард, грустно посмотрел на опустевший стол ассистента президента Майи Белкиной, поправил фигурку Чебурашки, качающуюся рядом с лилиями в синей с белыми узорами вазе (о наличии цветов в сосуде заботился лично президент Юджин), и зашел в лабораторию. Димка начал было приветствовать доктора свежим анекдотом, но Саймон немедленно и недовольно его прервал и призвал Ричарда в свой угол тоном, не допускающим толкований. Ученые сели и стали обсуждать возможные ошибки в решениях уравнений; сникший Димка подошел к камере убедиться, что цикл закончен. В четыре часа пять минут президент Юджин заглянул в дверь и позвал ребят к себе. Неохотно оторвавшись от вычислений, Сай и Рич поплелись “на ковер”.
– Ты тоже, Гольдман, – сказал Юджин.
Приглашать Димку долго не пришлось, хоть ему и чесалось узнать, что произошло с образцами во второй камере. Кабинет президента был просторен и заметно больше стартаповского стандарта. У стены стоял мягкий коричневый диван с массивными валиками, напротив размещалась электронная пианола, которую президент использовал каждую пятницу для развлечения низшего персонала. Играть на электронном чучеле “для себя” Юджину бы и в голову не пришло, а соблазнительная мысль о приобретении рояля в компанию наверняка встретила бы непонимание инвесторов, поэтому настоящий президент и бывший музыкант старался ее пока не муссировать. Дома, в своей достаточно объемной квартире Юджин довольствовался чешским пианино вполне приемлемого качества, хоть и проводил за ним значительно меньше времени, чем ему хотелось,,мечтая о временах полного благоденствия, когда он сможет заниматься любимым занятием сколько захочет и с инструментом более высокого класса, под которым, разумеется, подразумевался Steinway.
Как обычно, Юджин сел в свое импозантное президентское кресло, а ученые лейтенанты поместились на диване, кроме Димки, который присел на стульчик рядом с пианолой. Старые друзья были вместе опять, но атмосфера их теперешней встречи радикально отличалась от той, студенческой “квадрупольной”. Тогда их индивидуальные жизненные обстоятельства сглаживались общей для всех категорией студенчества, то есть особой – и, повидимому, счастливейшей – группой населения, по определению не подлежащей какому бы ни было имущественному, бытовому и социальному неравенству: они были равны и свободны. Положение в обществе и зажиточность родителей почти никакой роли не играли (хотя сердобольная мама Димки частенько посылала ему посылки с разными вкусностями, мгновенно поглощаемые голодными студентами всех мастей). Успехи в учебе тоже не являлись высшими критериями; важнее была самобытность. Именно поэтому популярность музыканта – сердцееда Юджина и остряка-пьяницы Димки не уступала, а, пожалуй, и превосходила Ричардовскую и Саймоновскую, кои почитались научными гениями.
Теперь же, через десять лет, находясь в сердце великой электронной Долины, при всем желании молодых людей по-прежнему чувствовать себя “равными и свободными” каждый из них сознавал свою особую роль в разыгрываемой пьесе, причем роль эта содержала какой-никакой “личный” элемент сложности, ответственности и риска. Для трех из них провал означал почти катастрофу, и только Димка мог позволить себе относительно спокойно существовать и относиться к будущему философски: “Подумаешь, разлетимся”, – думал Гольдман, – “найдем другое что-нибудь, большое дело!”. За себя он был совершенно спокоен, переживал только за друзей, но по своей, отчасти поверхностной оптимистической натуре окончательно поверить в то, что для них вся эта возня так уж невыносимо важна, не мог, отказывался.
Юджин весело посмотрел на своих “ребят”.
– Ну, что, – бодро спросил президент, – когда запускаем продукт в производство?
Шутка была дежурной, и отсутствие улыбок в аудитории ничего не означало. Димка все-таки сказал, хихикнув и подмигнув Саймону:
– Не позже, чем протестируем образцы текущей партии.
– Конечно, конечно. – отозвался президент. – Я понимаю.
