К моменту выхода из концертного зала там, на улице, уже образовалась небольшая толпа сокурсников и сокурсниц, его хлопали по плечу, пожимали руку, говорили какие-то слова, которых он не понимал. Хорошенькая черноглазая девушка даже обняла его и поцеловала, что было неслыханно.Тем временем долговязый очкастый студент уже наливал ему стакан водки, он хлопнул и закусил папиросой, взглядом попросил ещё, ему налили. Потом все закружилось и понеслось; какое-то безумное катание на санях (масленица была в разгаре) с хорошенькой студенточкой, которая как-то неожиданно исчезла, застолье в общежитие, где он продолжал пить, смех, речи, мелькание студентов; все это тоже куда-то пропало, и была странная тишина. Потом он обнаружил себя в холле другого, женского общежития, куда его не пускала противная вахтерша; он яростно скандалил с вахтершей, хотя ему казалось, что он просто и логично объясняет, почему ему совершенно необходимо пройти в определенную комнату на третьем этаже, где его ждет невеста. Вахтерша не соглашалась и в конце концов вызвала полицию, приехала примитивно раскрашенная машина, краснорожий старшина скрутил ему руки, посадил в полицейский газик и повез в отделение. Там он провел несколько часов, о которых не сохранил никаких воспоминаний; потом, уже поздно ночью, его отпустили, на прощанье сказав, кажется, что пить надо меньше – совет, которому в последующие годы он добросовестно следовал.
Давно перестал ходить транспорт. Он шел домой через темный заснеженный лес, вдыхая свежий, еще морозный весенний воздух, с тяжелой хмельной головой, зная, что завтра будет болеть и на занятия, надо полагать, не пойдёт, а что случится послезавтра и в дальнейшем – вообще непонятно. В памяти крутились и плясали: злая вахтерша, черноглазая студентка в санях, очкастый студент со стаканом, старшина в полушубке, слушатели, аплодисменты; и через всю эту круговерть мощно звучала главная до-минорная тема великого Бетховена и её вариации, наплывал и уплывал черно-белый ряд с бегающими по нему пальцами, махала дирижерская рука, и все это было немыслимо, неправдоподобно, сюрреалистично, и не могло случиться с ним, студентом-физиком знаменитого университета в один, всего лишь один мартовский день…
Юджин очнулся от несвоевременно и нелогично набросившихся на него воспоминаний и обратился к Сэму, уже некоторое время с удивлением его наблюдавшего.
– Извини, старичок, грехи молодости замучали, – быстро проговорил Юджин и ободряюще улыбнулся.
– Ничего, ничего, – сказал Сэм. – Торопиться некуда. Опять же понимаю: жизнь у начальства нелегкая. Ну, давай, колись, рассказывай, что там за проблемы у тебя, президента крупной корпорации.
С этими словами он шумно хлебнул кофеек и почмокал. Сэм был толст и добродушен. Его жизненная философия сводилась к популярной интернациональной концепции, по-английски формулируемой элегантной фразой ‘take it easy’, а по-русски – неуклюжим словом “наплевательство” или, еще более грубым – “пофигизм” (последнее классически образованный Юджин не любил и принять не мог). Сама концепция была ему не чужда, но что-то мешало принять ее безоговорочно и в полном объеме. После краткого отчета президента о состоянии дел в ЮРС (отношения с Майей в отчет включены не были), безоговорочно принятого Сэмом на условии строгой конфиденциальности, программист еще почмокал и сказал:
– Хочешь знать мое мнение?
– Для того и позвал, – грустно ответил Юджин.
– В общем так. Первое – думай только о себе и делай, как тебе удобнее. Поверь мне, эта тактика будет лучше и для остальных, теория разумного эгоизма, слыхал? Иначе говоря, перестань собирать свою “великолепную четверку” в надежде о чем-то договориться – это у тебя не выйдет, поверь мне: с гениями договориться невозможно. Второе – немедленно проинформируй инвесторов о предложениях Гольдмана и получи добро на разработку. После чего собери весь персонал и объяви, что компания переключается на другую тематику, оставляя группу доктора Белкина из двух человек, не более, продолжать эксперименты по новому материалу. Если Белкин уйдет – ему же хуже, не твои проблемы. Потом компания реорганизуется и переименовывается, Гольдман становится главным разработчиком, профессор возвращается в космологию, меня нанимаешь главным программистом, – Сэм хохотнул, – и через год мы все на Багамах. Ничего лучше не придумаешь, поверь мне.
