Квадруполь полностью

Боже мой, как он обрадовался той встрече! Потянулся к университетскому другу, пренебрег четким и недвусмысленным приговором монетки. Поддался на фантазии “великого изобретателя”, вдохновился… , заодно – и неожиданно для себя – утонул в приветливых глазах его жены. Какая-то романтическая надежда появилась, особенно когда выяснилось, что в те далекие “люськины” времена он ей нравился. Стал даже немного утешаться в отношении подлой Люськи. И все это, чтобы увидеть ее целующейся с этим искателем приключений, то ли музыкантом, то ли программистом, большим начальником по совместительству, какая гадость! Даже сейчас, спустя неделю после случайно подсмотренной любовной сцены, воспоминание о ней сильно и больно отзывалось в сердце физика. Странным образом, очевидная теперь уже влюбленность в Майю Белкину одновременно усиливала его тоску по Люське. Обе женщины были безнадежно потеряны, и Ричард тосковал.

Не имея достаточного опыта в сердечных делах, всю свою, в общем-то, тривиальную ревность и досаду он направил на “коварного соблазнителя”, президента Новицкого. Сейчас ему казалось, что Юджин всегда был скользкой персоной: оригинальничаюший вертопрах, Дон-Жуан Мценского уезда, красавчик-манипулятор, мелкий и беспринципный. Способный…,но, собственно, в чем? Ричард, как и многие его коллеги, был отчасти высокомерен, физик все-таки. К тому же теоретик. Представители более земных профессий, особенно “начальники”, среди коллег по науке считались, как правило, интеллектуально ущербными, чтобы не сказать неполноценными. Не были исключением и программисты. (Людям искусств давалась амнистия, но и там не всегда.) Не удивительно, что в теперешнем настроении Ричарда президент ЮРС, несостоявшийся физик, недоучившийся музыкант, программист и “начальник” казался ему просто малограмотным похотливым жлобом.

Ричард всегда был однолюбом, в работе и вне. Астрофизика и Люся полностью заполняли ту его жизнь, о которой сейчас он вспоминал с грустью и сожалением. Люся ушла с куском сердца, а физика осталась, но почему-то перестала доставлять прежнюю радость, особенно здесь, в этом прославленном скучном Стэнфорде. Монетка взлетела и упала… , и в этот момент появилась судьба в лице бывшего соседа по комнате в общежитии. Ловушка Саймона сработала безошибочно. Тем более, что дьявольский план его даже не предполагал полной самоотдачи профессора: так, поможешь, старик, чем можешь. И астрофизику бросать не надо, ля-ля, тополя. Почти не задумываясь, он бросился в этот соблазнительный мир, подчинился воле дьявола Белкина, и все пошло кувырком. Он изменил себе и теперь терпел наказание, которое было ему не по силам.

Худшая часть драмы (в ощущениях Ричарда – трагедии) пришла в финале. Монолог сумасшедшего изобретателя был ужасен. Ужас был в том, что он говорил – точнее орал – правду. Профессор Генда ошибся. С удовольствием взявшись за моделирование наноматериала Белкина, он довольно быстро, немного любуясь собой (крутой я физик!) составил адекватные уравнения и, немного помучившись, нашел решения, но, как выяснилось, не все. Несомненно, он видел возможность других, более замысловатых решений в некоторых диапазонах параметров, но отмахнулся от них, помня, что “основные решения всегда работают”. Стараясь не лгать самому себе, Ричард сознавал, что не избежал определенной небрежности, занимаясь проектом Саймона. Все это по большому счету было “прикладной” физикой, то есть, опять же наукой второго сорта по шкале теоретиков. Он даже не удосужился вникнуть в процедуру синтеза – святую святых Белкинского изобретения. Кругом виноват, что там говорить.

Но ведь все можно поправить, зачем было так орать, Сай? Ощущение краха, посеянное чудовищным обвинительным заключением прокурора Белкина, не проходило, причиняя тупую боль и нескончаемую депрессию. В ЮРС он и носа не показывал с того дня, и никто ему не звонил, несмотря на робкую надежду физика, что произойдет чудо, его позовут обратно, и, может быть, Сай хлопнет его по спине и скажет “бывает, старичок” или что-нибудь в этом роде. Но время шло, и надежда на чудо съеживалась. Побочным эффектом страданий Ричарда была частичная, совершенно необъяснимая в контексте провала в ЮРС, потеря интереса к родной своей астрофизике. Этот феномен не укладывался ни в какую логику, был абсурден и плохо объясним, что дополнительно угнетало молодого физика. “Господи”, – думал он. “Хоть бы Анджей меня растормошил как-нибудь. Пропаду иначе.” Бедный профессор! Он и не подозревал, что визит земляка обернется для него еще большей трагедией…

Анджей вынырнул из таможенного сектора, широко улыбаясь и приветствуя издалека соскучившегося в ожидании Ричарда. Доктор Ланде был большой человек. Плотно сбитый, широкоплечий, с длинными крепкими руками он сразу подавил бледного рыхлого Ричарда, вымучивающего приветственную улыбку. От помятого костюма гостя исходил ощутимый запах здорового мужского пота.