Квантовая ночь полностью

Господи, подумал Тревис, да что же со мной такое?

Я смотрел на Тревиса Гурона, а он смотрел на меня. Тревис был братом Кайлы, но ощущение было такое, что он немножко и мой брат тоже. В конце концов, он был единственным человеком моих лет, который также утратил воспоминания о первой половине 2001 года. Да, он потерял гораздо больше, чем те полгода, но я мог, пусть качественно, если не количественно, понять, через что ему довелось пройти. И даже если я как-то сумею восстановить воспоминания о моём тёмном периоде, это, вероятно, будут старые воспоминания, поблекшие, ненадёжные, как любые воспоминания о делах таких далёких дней. Однако Тревис помнил те события так, будто они произошли лишь вчера.

За исключением…

Чёрт, что-то вертелось у меня в сознании. И да, дело было именно в сознании. Менно Уоркентин сказал, что я потерял сознание после того, как на мне испытали шлем «Ясности». Если эта штука не только вызвала у меня обморок, если на самом деле она на шесть месяцев остановила моё самоосознание, то я, в принципе, мог понять, почему я не помню ничего о времени, которое последовало за обмороком и до тех пор, пока, по неизвестной пока причине, я не перестал быть эф-зэ.

Но почему я не помню, как надевал шлем? Почему не помню, как пришёл в лабораторию Менно накануне Нового года? Почему, чёрт возьми, не помню, как раньше в тот же день ходил в «Макнелли Робинсон» и покупал там книгу? Наверняка я должен хотя бы смутно помнить обо всём этом, однако не мог откопать ничего, что относилось бы ко дню, когда я стал эф-зэ.

Но Тревис не подвергался воздействию лазеров Менно. Предположительно, у него не было паралимбических повреждений, порождающих конфабуляцию; его воспоминания должны быть точными. И поэтому, когда он спросил, сколько мне лет и пожаловался на то, как он в одночасье постарел, я просто спросил его:

— Вы участвовали в университете в экспериментах, которые проводили профессор Уоркентин и профессор Адлер?

Тревис невесело улыбнулся.

— Да. Для меня это будто было только вчера. И что, они всё ещё там работают?

— Уоркентин да; он профессор эмеритус. Адлер сейчас в Вашингтоне. Так значит вы помните шлем «Ясности»?

— Не думаю, что слышал о нём под этим названием, но вы говорите про футбольный шлем с прицепленными к нему всякими штуками? Да, конечно. Я пришёл пятнадцатого декабря, они нацепили его на меня, я выполнил несколько тестов — думал слова, не произнося их.

— Именно. Точно. А потом они попросили вас прийти ещё раз, верно?

На лице Тревиса возникло странное выражение, словно его удивило, насколько это важно для меня.

— Нет.

— Не просили?

— Нет. Я пришёл один раз, получил свои двадцать баксов, и всё.

— А в день, когда вы потеряли сознание? Я полагал, что вы снова приехали к ним для тестов. Вас нашли в кампусе, а занятия начались только восьмого числа.

— Ничего такого не помню.

Чёрт. Я был так уверен, что Уоркентин несёт ответственность за случившееся с Тревисом.

— Вы не помните день, когда впали в кому?

— Совершенно не помню. Помню, как расстилал постель накануне вечером — это было первое января. На Рождество мне подарили новый триллер, «Ангелы и демоны», и я начал его читать. Фактически, это последнее, что я помню.

О романе Дэна Брауна напрашивалась очевидная шутка, но я сдержался.

— То есть вы не помните ничего о следующем дне? Ни о чём после того, как вы проснулись?

Он покачал головой.

— Насколько я помню, в следующий раз я проснулся здесь, и надо мной стояли вы с моей сестрой.

— Хмм, — озадаченно сказал я. Если Тревис впал в кому благодаря тому же механизму, что и я, почему не помнит, как надевал шлем? Я мог бы понять утрату памяти в результате халтурной стимуляции транскраниальным ультразвуком, но с чего бы терять воспоминания о том, что было раньше?

— Вы мозгоправ, верно? — спросил Тревис, странно глядя на меня.

— У меня PhD в области психологии, — ответил я, — но я не веду клинической практики.

Он проигнорировал последнее замечание.

— Но вы разбираетесь во всей этой фигне, а мне… забавно, не думал, что когда-либо такое скажу, но мне нужно с кем-то поговорить.

Я наклонился к нему.

— Я весь внимание.

— Я сейчас чувствую себя по-другому, — сказал Тревис. — Не так, как раньше. Я сопротивляюсь, но…

— Что именно стало другим?

— Это трудно описать. Но я всё время думаю о… ну, в общем, о том, о чём я думаю. У меня всегда была ясная голова. Никогда не оглядывался назад, никогда никаких задних мыслей. Понимаете? Просто делал, что надо.

— Как «Найк», — сказал я.

— Ага, точно. Что, они до сих пор пользуются этим слоганом?

— Да.

— Так вот, раньше я был таким. Но сейчас я снова и снова перебираю в мозгу вещи, которые делал.

Я нахмурился.

— А раньше вы никогда так не делали?

— Никогда.

— А как насчёт планирования будущего? Мыслей о поступках, которые вы ещё не совершили?

— О, да, конечно. Это всегда было: оценка альтернатив, взгляд под разными углами. Но это другое; в этом есть смысл. Ведь вы можете изменить будущее, верно? Прошлое же не изменить — так зачем же…

— Зацикливаться на нём?