Сколько Садко себя помнил: думать, размышлять и строить предположения – всегда было довольно безопасно и даже полезно. Но, видимо, в тот самый момент, когда крохотная божья коровка расправила или не расправила свои полупрозрачные крылышки, приготовилась ползти или, наоборот, остановилась, а может быть вовсе решила вздремнуть, порядок мироздания изменился… И теперь каждая, пусть даже произнесенная ненароком, шепотом или про себя мысль, раздрабливала Универсум Садко на множественные вариации, словно вселенский повар, созидающий самый большой в мире сэндвич, непрерывно набрасывая слой за слоем.
Он никогда в жизни не стал бы так рисковать!
Так думал Елисей.
Поэтому он просто крепче сжал кисти на упругих, нагретых теплом его пальцев рулевых ручках, и упрямо продолжил заданный путь.
– Ребята!
Микрофон молчал. Безумная ночь опрометью свистела мимо.
Садко быстро, почти реактивно размышлял, порождая все новые и новые версии самого себя. Все более странные. Все более гротескные в плане поступков, по образу мысли, по степени абсурдности принимаемых ими решений. Чем больше он сосредотачивался на том, чтобы просто не думать, тем хуже у него получалось. И даже песни из рекламы не помогали.
«Антихаос» тоже обрел себя. Упорно и неудержимо порождая столько хаоса, сколько вообще было возможно породить, исходя из его мощностей.
Боковым зрением Елисей улавливал мелькание черных силуэтов среди какофонии бесчисленных фонарных огней и голограмм. Версии автомагистральных лент ныряли в белые песчаные волны пустыни, подобно игривым дельфинам, разноцветные вспышки коллапсов ловили в свои объятия его менее удачливых собратьев, а равнодушные пески – тех, кому действительно повезло. Проклятая камера за спиной раскалилась настолько, что он уже почти не сомневался – останется ожог. Но все равно, ужасно не хотелось потом отдирать футболку от хребта вместе с кожей…
Из-за дрожащей в момент очередного «деления» картинки, из-за обмана зрения в момент ветвления пути, Елисею с каждым разом было сложнее и сложнее удерживать равновесие, тяжелее концентрироваться на цели… И хоть до Восточного Парусника оставалось всего ничего, он все сильнее, все решительнее склонялся к тому, что «Антихаос» ни в коем случае нельзя доставлять туда, где будет больше одного человека.
Садко на них не смотрел. Взгляд его был прикован к сияющей махине здания научного комплекса. Махина бесстрастно перемигивалась своими разноцветными глазами-окнами, и алый неоновый слоган: «Наука – путь к познанию истины!» парил над ней по идеальной окружности, словно гигантский инфернальный нимб.
«Сейчас!» – играя желваками на челюсти, скомандовал себе Елисей и, всего лишь немного замедлив ход, свернул с дороги прямиком в безбрежное море Арчединско-Донских песков. Иная же реальность на всех парах понеслась туда, где ее с нетерпением ждали…
Колеса предсказуемо повело и они, захлебнувшись в рыхлой, неровной породе, поначалу двигались каждое по своей, непредсказуемой траектории, а после совсем затихли. Садко буквально свалился с байка, увлекаемый на землю тяжеленной камерой. Какое-то время он просто обессиленно лежал, обреченно прикрыв глаза, а после принялся ожесточенно расстегивать ремни, крепко прижимающие его к исчадию квантового ада под названием «Антихаос».
Такого освобождения он, наверное, не чувствовал никогда. Ни за одну из своих возможных жизней, которые он прожил и не прожил одновременно в тишине, грохоте, во мраке и сверкании этой треклятой ночи…
Спина ужасно горела. Все тело ныло, как после добротной трехчасовой тренировки. Раскалывалась в невидимом обруче боли и жара многострадальная голова.
Садко отлепился от ненавистного Антихаоса, и вся эта квантовая какофония, наконец, оставила его, подобно какому-нибудь неугомонному злому духу, бегущему от креста экзорциста. Мужчина поднялся, сделал пару шагов, но понял, что никуда не пойдет. И не поедет. Пусть забирают его сразу отсюда, стабилизируют этот рассадник квантово-механического сумасшествия прямо на месте, пусть делают, что хотят…
Очень кстати, но при этом совершенно неожиданно ожил динамик в недрах его правого уха. Елисей аж подпрыгнул.
