Вокруг суматоха. Я смущаюсь, хочу сползти с рук Леона и идти сама, в голове мутится, и я снова цепляюсь за него. Он спотыкается.
– Осторожнее.
Вскрикиваю. Лодыжка. Леон опять чертыхается, прижимая меня крепче, и моя голова снова оказывается у него на груди.
– Прости, прости, – произносит он, спиной поднимаясь по ступеням.
Вижу бледно-розовые стены с картинами в пафосных рамах с завитками и позолотой, потом дверь, потом Леон опускает меня на чудесную мягкую кровать. Перед глазами мелькают незнакомые лица. Среди них женщина в жилете спасателя; пытаюсь понять, давно ли она здесь.
Леон, поддерживая меня одной рукой, подкладывает под спину подушки.
– Можешь сидеть? – негромко спрашивает он.
– Я… – Закашливаюсь, перекатываясь на бок.
– Тихонько. – Убирает мне назад мокрые волосы. – Еще одеяла есть?
Кто-то накрывает меня толстыми колючими одеялами. Леон приподнимает меня еще выше.
– Будет легче, если сядешь.
Его лицо совсем рядом; на щеках пробивается щетина. Смотрит прямо в глаза. Его радужка мягкого темно-коричневого цвета, как шоколад.
– Пожалуйста, ради меня!
Приподнимаюсь на подушках и неуклюже подтягиваю одеяла окоченевшими пальцами.
– Горячего чая? – спрашивает он, оглядываясь, кого бы попросить.
Кто-то из незнакомцев исчезает за дверью. Джонни Уайта не видать. Надеюсь, он пошел раздобыть себе сухую одежду. В комнате по-прежнему столпотворение. Кашляю и отворачиваюсь от любопытных глаз.
– Ей надо отдохнуть. Можно попросить всех выйти? Да-да, не беспокойтесь… – Леон встает и выпроваживает всех из комнаты. – Мне надо провести осмотр.
Хор голосов предлагает помощь.
Друг за дружкой выходят.
– Прости, ради бога, – извиняюсь я, когда за ними закрывается дверь, и опять закашливаюсь.
– Не говори ерунды. Как ты себя чувствуешь?
– Замерзла. И слабость.
– Не заметил, как ты упала. Головой ударилась, не помнишь? О камень, например.
Скидывает туфли и садится по-турецки на постели. Я наконец замечаю, что он тоже промок до нитки и трясется.
– Черт, ты же мокрый насквозь!
– Убеди меня, что у тебя ниоткуда не течет мозговая жидкость, и я пойду переоденусь.
Слабо улыбаюсь.
– Прости. Нет, по-моему, не ударилась. Только ногу вывихнула.
– Вот и хорошо. А можешь сказать, где мы сейчас?
– В Брайтоне. – Оглядываюсь. – В единственном месте, кроме маминого дома, где я видела столько обоев в цветочек.
Закашливаюсь от длинного предложения, но оно того стоит – лицо Леона проясняется, на губах играет знакомая кривоватая улыбка.
– Будем считать, ответ правильный. А как твое полное имя?
– Тиффани Роза Мур.
– Не знал про второе имя. Роза. Тебе идет.
– Как ты можешь проверить, в своем ли я уме, если задаешь вопросы, на которые не знаешь ответа?
– Пожалуй, ты мне больше нравилась в виде утопленницы: вялая и смирная.
Леон наклоняется вперед, протягивает руку и касается моей щеки. Неожиданно и волнующе. Я моргаю, а он пристально вглядывается мне в глаза, что-то в них изучая.
– Чувствуешь сонливость?
– Э-э-э… Да нет. Устала, но спать не хочется.
Кивает и, немного запоздало, убирает ладонь с моей щеки.
– Позвоню коллеге. Она врач, в последнее время работала в интенсивной терапии и хорошо помнит алгоритм осмотра. Ты не против? Из того, что ты рассказала и что я видел, это просто вывих, однако лучше проверить.
– Конечно…
Странно присутствовать при разговоре Леона с коллегой. Он ничуть не меняется – тихий и сдержанный, как если бы говорил со мной, в голосе тот же мелодичный намек на Ирландию, – только кажется взрослее…
– Хорошо, все ясно. – Леон заканчивает звонок и разворачивается ко мне.
Садится на кровать, сдвигая одеяла, чтобы добраться до моей ноги.
– Не против, если я посмотрю? Проверим, надо ли в травмпункт.
Сглатываю, неожиданно волнуясь.
– Давай.
Медлит, секунду глядит на меня, точно взвешивая, не передумаю ли, и мои щеки заливает краска. Осторожно нажимает на лодыжку пальцами, нащупывая разные точки. Вздрагиваю от боли.
– Прости, – говорит он, кладя прохладную руку мне на ногу.
Я моментально покрываюсь гусиной кожей и смущенно натягиваю повыше одеяло. Леон очень аккуратно поворачивает мою ногу, глядя мне в лицо, чтобы оценить реакцию.
– Как больно по шкале от одного до десяти?
– Не знаю. Шесть…
На самом деле я думаю «восемь, восемь, восемь», но не хочу показаться слишком уж жалкой.
Уголок рта Леона приподнимается. Кажется, он меня раскусил. Продолжает осмотр, двигаясь рукой по моей коже. Удивляюсь, как я раньше не замечала, насколько врачебные мероприятия интимны, насколько они сплошное касание. Наверное, оттого, что обычно ты в кабинете врача, а не полуголая в большой двуспальной кровати.
– Что ж… – Леон мягко опускает ногу. – Официально заявляю, что у тебя вывих. И, честно говоря, нет нужды пять часов болтаться в травмпункте. Если хочешь, конечно, можем поехать.
Отрицательно мотаю головой. По-моему, я и так в надежных руках. В дверь стучат, появляется женщина средних лет с двумя дымящимися кружками и стопкой одежды.
– О, замечательно. Спасибо.
Леон хватает кружки и передает одну мне. Горячий шоколад. Пахнет изумительно.
