– Взяла на себя смелость приготовить его вам по-ирландски, с виски, – подмигивает женщина. – Я Бэбс. Как вы?
Тяжело, с дрожью в голосе, вздыхаю.
– Теперь, здесь у вас, гораздо лучше. Огромное спасибо!
– Побудете с ней, пока я переоденусь? – спрашивает Леон.
– Не нуж… – начинаю я и закашливаюсь.
– Не спускайте с нее глаз! – командует Леон и исчезает в ванной.
Прислоняюсь спиной к двери ванной, закрываю глаза. Сотрясения нет, вывих. Могло быть гораздо, гораздо хуже.
Наконец замечаю, как я продрог; стягиваю мокрую одежду и включаю душ. Быстро набираю сообщение Соке – говорю спасибо за помощь. К счастью, телефон работает, хотя и намок в кармане штанов.
Залезаю под горячую воду и стою, пока не унимается дрожь. Напоминаю себе, что за Тиффи приглядывает Бэбс. Но все-таки переодеваюсь с рекордной скоростью и даже не тружусь надеть ремень, хотя брюки, которые нашла Бэбс, до абсурда велики; ничего, поношу на бедрах, по моде девяностых.
Возвращаюсь в спальню. Тиффи собрала волосы на макушке. Губы и щеки немного порозовели. Улыбается, и у меня в груди что-то происходит. Сложно описать. Как будто что-то со щелчком встает на место.
Тиффи двигает вторую чашку на тумбочке в мою сторону.
В дверь стучат; беру чашку и иду открывать. Джонни Уайт Шестой, очень озабоченный и тоже в комично широких брюках.
Видимо, Тиффи легко становится «нашей девочкой» – она из тех, к кому дальние родственники и редко объявляющиеся соседи быстро проникаются собственническим чувством.
И тут же, как назло, ее опять сотрясает приступ мокрого кашля. Дж. У. Шестой с несчастным видом переминается в дверях.
Мы с Тиффи протестуем, однако ее снова мучает приступ шипящего полукашля-полурвоты, и наши аргументы о том, что постельный режим не нужен, выглядят неубедительно.
Я: По крайней мере, я могу ехать – я больше тут не…
Дж. У. Шестой пытается увильнуть от предложения, но Бэбс из тех потрясающе милых людей, которые не принимают отказа. На то, чтобы они договорились, уходит добрых пять минут. Когда дверь за ними щелкает, вздыхаю с облегчением. Соскучился по тишине.
Киваю.
Тиффи улыбается, выше натягивая одеяла.
Морщусь. Не фанат ярлыков, гороскопов для бизнесменов и типологий вроде соционики.
Замечает стопку одежды, принесенную с пляжа кем-то из сотни помощников-незнакомцев, которые процессией последовали за нами в гостиницу, и радостно хлопает в ладоши.
Передаю. Роется в карманах.
Убирает с лица выбившиеся пряди и поднимает глаза, держа телефон в руке. В груди у меня снова что-то щелкает.
– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Мо.
– В травмпункт ездила? – осведомляется практичная Герти. – Почему раньше не рассказывала про ванную? Ты влюбилась в соседа и скрывала это, потому что в конце концов начнешь с ним спать, а я недвусмысленно говорила тебе, что первое правило – не спать с соседом?
– Чувствую себя хорошо. Нет, Герти, не ездила, Леон осмотрел ногу и позвонил коллеге-доктору. Видимо, просто нужен отдых. И виски. Смотря чей врачебный совет принять во внимание.
– А теперь ответь на мой вопрос, – не унимается Герти.
– Нет, я не влюбилась. – Удобнее устраиваюсь на кровати и морщусь от боли. – И не собираюсь с ним спать. Он мой друг.
– Он сейчас ни с кем не встречается?
– Вообще-то да, но…
– Прости, Тиффи, кто-нибудь осмотрел тебя на предмет…
– Заткнись, Мо! – перебивает Герти. – Там квалифицированный медбрат. С ней все в порядке. Тиффи, ты уверена, что не страдаешь стокгольмским синдромом?
– Что?!
– Медбрат в травмпункте и медбрат в хосписе – очень разные вещи…
– Стокгольмским синдромом?
– Да, человек приютил тебя, когда тебе негде было жить. Ты вынуждена спать в его кровати, и думаешь, что влюбилась, – поясняет Герти.
