Опускает на кровать. В комнате почти темно, мягкий свет от фонаря за окном ложится желтыми треугольниками на одеяло и золотит волосы Леона. Его большие карие глаза – в нескольких дюймах надо мной. Осторожно убирает из-под меня руку, и моя голова опускается на подушки.
Не шевелится. Смотрим глаза в глаза. Напряженное ожидание, сулящее бесконечные возможности. На периферии сознания на секунду вспыхивает страх – что, если я снова запаникую? – но мне до смерти хочется его поцелуя, и страх гаснет, благополучно позабытый. Чувствую на губах дыхание Леона, вижу в полутьме его ресницы.
Он закрывает глаза и отстраняется, отворачивает голову с едва слышным вздохом, как будто долго не дышал.
Уф… Я тоже отстраняюсь, накатывают сомнения, и напряжение исчезает. Может, я неверно истолковала взгляд глаза в глаза и почти касающиеся губы?
Кожа моя горит, сердце колотится. Он опять смотрит на меня, в глазах то же пламя, между бровями морщинка. Нет, он точно хотел меня поцеловать. Может, я как-то все испортила – в конце концов, давно не практиковалась. Или проклятие Джастина теперь портит поцелуи еще до их начала?
Леон ложится на спину; вид у него ужасно смущенный, и, пока он возится с футболкой, я раздумываю, не сделать ли первый шаг самой? Приподняться, повернуть его лицо к себе и поцеловать… А что, если я все неправильно поняла, и это – тот случай, когда надо оставить все как есть?
– Спим?
– Да, – отвечает он низко и тихо.
Откашливаюсь. Ну, значит, на этом все.
Шевелится. Задевает рукой мою руку, и у меня по коже сразу бегут мурашки. Чувствую его легкий удивленный выдох, когда наши руки касаются. Резко встает и идет в ванную, а я, с мурашками и колотящимся сердцем, гляжу в потолок.
Ее дыхание замедляется. Отваживаюсь украдкой взглянуть. Ресницы легонько вздрагивают. Значит, уснула. Медленно выдыхаю, стараясь успокоиться.
Надеюсь, правда, надеюсь, что ничего не испортил. Очень для меня нетипично – отнести на руках и уложить в постель. Показалось… сам не знаю… Тиффи так импульсивна, что даже заразительно. Ну, разумеется, я – это я, и в решающий момент импульсивность иссякла, а на смену ей пришла привычная неуверенность, до паники. Тиффи пьяна и травмирована – пьяных травмированных женщин не целуют, да? А может, целуют. Вдруг она хотела?
У Ричи репутация романтика, а на самом деле романтик – я. Когда были подростками, он обзывал меня размазней. Он-то гонялся за любой, кто на него хоть мельком взглянет, а я сох по девчонке, которая нравилась мне с первого класса, и никак не решался заговорить. Из нас двоих я всегда был тем, кто подстилает соломку – хотя оба мы падали и ударялись одинаково больно.
Сглатываю. Вспоминаю, как Тиффи коснулась моего запястья. Смотрю в потолок. С запозданием понимаю, что не задернул шторы, и от фонаря в комнату протянулись полосы света.
Лежу, думаю, наблюдаю, как двигается по полу свет, и до меня медленно доходит, что в Кей я не влюблен уже очень давно. Любил ее, чувствовал близость, радовался, что она часть моей жизни. Безопасно и незамысловато. Но я забыл сумасшествие первых дней, когда ни о чем другом не можешь и думать. С Кей на подобное даже намека не было последние… последний год, наверно…
Снова смотрю на Тиффи, от ее ресниц на щеки ложатся тени. Думаю о том, что она сказала о Джастине. Из записок у меня сложилось впечатление, что он не особенно ей подходит. Почему вдруг надо было с ним расплачиваться?.. А рассказ в поезде действительно насторожил. И потом, записки, несмотря на их важность, – просто записки. На бумаге врать себе легче, никто не заметит.
В голове сумбур: страх, сожаление, пары виски, – уснуть невозможно. Гляжу в потолок. Слушаю дыхание Тиффи. Мысленно прокручиваю разные сценарии: что, если бы мы поцеловались и она бы меня остановила; что, если бы не остановила… о последнем лучше не думать. Картинки становятся совсем неприличными.
Тиффи переворачивается и тянет одеяло за собой. Я наполовину открыт ночному воздуху. Не могу на нее сердиться. Главное, чтобы она как следует согрелась – все-таки едва не утонула. Снова переворачивается. И утягивает одеяло. Теперь закрыта только моя правая рука. Нет, так совершенно невозможно. Придется отвоевывать одеяло. Сначала пробую легонько. Как будто канат перетягиваем. Женщина в бессознательном состоянии, а одеяло держит, словно клещами. Как только удается! Надо дернуть резко и решительно. Надеюсь, не разбужу, и она просто…
Перекатилась вместе с одеялом. Я, кажется, тоже сместился к центру. Мы лицом к лицу, восхитительно близко. Мое дыхание учащается. Ее щеки раскраснелись, веки припухли со сна. До меня наконец доходит, что она ойкнула. Видимо, резкое движение потревожило ногу.
Моргает. Очень хочется ее поцеловать. Что, если все-таки… Она, наверное, уже протрезвела? Но тут она морщится от боли, и я чувствую себя последним мерзавцем.
