Травма от суда и первого месяца тюрьмы дала о себе знать у Ричи через шесть недель после приговора. Трясущиеся руки, внезапные страхи, навязчивые воспоминания, нервное вздрагивание при каждом шорохе… Больше всего Ричи допекало именно последнее – ему казалось, что для тех, чье потрясение связано с громкими звуками, как у солдат, надо выделить особый вид посттравматического расстройства.
Появляюсь дома около пяти; днем Тиффи навещали Мо и Герти.
Странно приходить сюда в выходной. Теперь это ее квартира.
Ноги, естественно, не брею, однако готовлюсь неумеренно долго. Все думаю, где буду спать сегодня ночью. Вернусь к маме или останусь? Мы уже делили кровать в Брайтоне… Хочу послать сообщение, что на ночь уйду. Мол, я не навязываюсь. Потом решаю, что не стоит преждевременно забивать гвозди в гроб и принимать решения за Тиффи, как и советовал Ричи. Оставляю все как есть.
В двери поворачивается ключ. Пытаюсь вскочить с кресла-груши, но такое не смог бы даже человек со стальными мышцами, и, когда Тиффи входит, я оказываюсь на корточках.
Она очень красивая. Облегающий синий топ, длинная легкая серая юбка и ярко-розовые туфли. Поднимает больную ногу и старается скинуть туфлю. Бросаюсь помочь, но она только машет рукой и, подпрыгнув, устраивается у кухонной стойки. Лодыжка более подвижна – хороший знак. Видимо, проходит.
Приподнимает брови.
Ухмыляется, соскальзывает со стола и хромает к плите.
Я: Что-то подсказало мне, что ты захочешь бефстроганов с грибами.
Улыбается через плечо. Хочется подойти к ней сзади, обнять за талию и поцеловать в шею. Подавляю порыв – нагло и неприлично.
Тиффи: Кстати, тебе в почтовый ящик кинули вот это…
Указывает на белый конвертик на кухонной стойке. Адресовано мне. Открываю. Приглашение, написанное от руки аккуратным, немного нестройным детским почерком.
Улыбаюсь и показываю письмо Тиффи.
Вот уж не думала, что поедание шоколадных пирожных может быть таким сексуальным. Мы сидим на диване перед телевизором, который, по сути, превращен в полку для сувениров, с бокалами вина. Наши ноги соприкасаются. Вообще-то я почти у него на коленях. И определенно именно этого и хочу.
– А еще? – говорю я, подпихивая его коленом. – Давай, колись!
Отводит глаза. Я прищуриваюсь, придвигаюсь ближе, скользя взглядом по его губам. Он делает то же самое. Глаза-губы-глаза – мы застываем, как в высшей точке на тарзанке, когда сила тяжести пока не увлекла вниз, чувствуя, как тянет, но еще не устремляясь за этой силой. Теперь сомнений нет: я точно знаю, что он хочет меня поцеловать.
– Ну скажи! – прошу я.
Склоняет голову набок, но я в последний момент чуть отстраняюсь, и он тихо выдыхает, изумленно-раздраженный поддразниванием.
– Гораздо ниже, – неохотно отвечает он, тоже отстраняясь и протягивая руку за очередным пирожным.
Слизывает шоколад с пальцев. Нет, правда удивительно! Мне всегда казалось ненормальным, что в фильмах такое слизывание подается как нечто суперсексуальное, но Леон наглядно доказывает, что я была не права.
– Ниже? И все? Ты уже говорил.
– И… невзрачнее.
– Невзрачнее! – радостно кукарекаю я, давно ожидая чего-то подобного. – Ты думал, я страшненькая?
– Просто предположил! – Леон подвигается и притягивает меня ближе, так что я почти прислоняюсь к его груди.
С наслаждением к нему прижимаюсь.
– Низкая и невзрачная. Еще?
– Что странно одеваешься.
– Так и есть, – замечаю я, указывая на вещи для стирки в углу: мои ярко-красные шаровары и пестрый вязаный свитер, который Мо подарил мне в прошлом году на день рождения. Хотя даже я не решилась бы надеть две эти вещи одновременно.
