Дым сильно ухудшал видимость, но в этот момент затрубили трубы, и полк мятежников справа бросился в атаку, флаги трепетали у них над головами, словно они с трудом преодолевали сильный ветер. Копейщики пробежали участок открытого поля перед изгородью всего за несколько секунд, наклонив копья, готовые проткнуть всякого, кто окажется за кустарником.
Я убрал голову, посмотрел на дорогу и увидел, что наши стрелки отступили перед вражеским натиском и теперь бежали в мою сторону, подальше от кустарника. Некоторое время мятежники, работая пиками и алебардами, прорывались сквозь терновник на дорогу. Враг выглядел устрашающе, но ему приходилось не только продираться сквозь колючие кусты, но и отбиваться от пик наших солдат, и многие мятежники вслепую наносили удары по кустам.
Наши стрелки, разойдясь по обе стороны, дали залп практически в упор с флангов. Происходящее напоминало сцену на гигантской бойне, где одновременно убивали сотни животных, на врага разом обрушились клинки и смерть. Однако они продолжали наступать, солдаты мятежников скользили по мокрой земле и падали на дорогу, отчаянно пытаясь пробиться вперед, пока не валились в грязь под ударами мечей, а некоторые даже тонули там, где глубина покрасневшей от крови воды составляла несколько дюймов.
Я оторвался от этой впечатляющей сцены и снова засунул голову в кусты. Я не мог поверить, что соседний полк врага не придет на помощь своим товарищам. Но стрелки продолжали стоять, хотя в их передней шеренге становилось все меньше солдат.
И тут я услышал громкие крики:
–
Я повернулся налево и увидел, что вражеский полк устремился в атаку. Они ревели, как безумцы, врубались в изгородь и стали пробиваться сквозь колючий кустарник, а стрелки Белла бросились бежать, некоторые из них выбирались из кустарника с другой стороны дороги.
В этот момент я почувствовал сильный удар по голове и, ошеломленный, упал на дорогу. В ушах зазвенели храмовые колокола, я обнаружил, что лежу в одной из ям, а вода вот-вот доберется до моего рта и носа. Страх утонуть заставил меня сделать судорожный вдох и вскочить на ноги, несмотря на тяжесть доспехов. Мой шлем сбился на лоб, я почти ничего не видел, поэтому сорвал его с головы, заметив, что на нем осталась вмятина от прошедшей вскользь пули. Либо мне просто не повезло, либо враг заметил мой шлем и сделал удачный выстрел.
Я тяжело дышал, пытаясь успокоить отчаянно бившееся сердце. Пули продолжали летать над головой, люди дюжинами умирали на дороге. Десятифунтовое ядро пронеслось надо мной, и я услышал, как оно врезалось в строй врага, но у меня не возникло ни малейшего желания на это смотреть. Складывалось впечатление, что огонь пушек Липтона оказал решающее действие на положение войск в центре диспозиции, но неожиданно прозвучали трубы, и Фладд повернулся ко мне: его единственный глаз загорелся безумным огнем.
– Назад, мои разъяренные львы! – закричал он. – Идут негодяи с отвратительными мордами, палками с крючками!
Я сообразил, что враг наконец пошел в наступление. Меня охватил отчаянный страх, мне совсем не хотелось оставаться на полузатопленной дороге, и я повернулся в поисках пути к спасению. Именно на случай отступления в изгороди проделали дыры, я первым метнулся туда, подобно лососю, прополз на животе, и тут дружеские руки подхватили меня под мышки, вытащили в безопасное место и бросили на коричневую траву.
Лицо у меня горело от царапин, нанесенных шипами терновника, я прополз немного вперед между лесом ног впереди, а потом встал. Стрелки со своими укороченными аркебузами ныряли в колючий кустарник, рев неприятеля становился все громче. Я вернулся к изгороди, чтобы помочь последним беглецам, хватая одного стрелка за другим. Когда я вытащил последнего, общий смех прервал крик, пика пронзила стрелка сзади, прошла сквозь ягодицы и добралась до кишок. Мне удалось вытащить его наверх, но он оставлял кровавый след на траве, и, когда шум стих, стало ясно, что сражение на дороге продолжалось.
Я оттащил жертву в безопасное место, но его лицо побелело, он потерял сознание, и я подумал, что очень скоро он умрет.
У меня перед глазами вдруг замелькали образы мертвецов Этельбайта, чьи призрачные лица пугали еще сильнее из-за пронзительных криков раненых и звона мечей. Я повернулся к схватке и понял, что сойду с ума, если буду просто стоять и смотреть, как бесполезный глупец.
Я чувствовал, что должен действовать, поэтому обнажил меч и бросился в сражение.
В схватку меня толкнул не избыток мужества, а страх: я боялся, что не устою перед собственными ужасами. Реальность бойни была предпочтительнее фантомов моего воображения.
