— Я постараюсь, — оскорбленным тоном заявил Эс. И потребовал: — Ну-ка объясни, какого черта ты командуешь мной в моем же замке? Разве ты забыл, что я могу в любое мгновение выставить тебя прочь? И этого закаленного боями придурка, — он бросил полный ярости взгляд на сэра Говарда, — тоже!
— А такого, — холодно произнес Уильям, — что я дважды тебя спас, и я не люблю, когда взрослые, умные люди… то есть, извини, драконы… ведут себя перед гостями так, словно у них куриные перья вместо мозга!
Эс помедлил.
— Значит, за то, что перепутал меня с человеком, ты извинился, — проворчал он, и сэру Говарду стало ясно, что светловолосый парень временно отступает перед характером Его Высочества. — А за то, что обидел мои несчастные мозги — нет?
Уильям подошел к нему так, чтобы дракону в образе человека было некуда отступить, и медленно, почти по слогам, сообщил:
— Я извинюсь. Но не раньше, чем ты возьмешь обратно свои слова, что с удовольствием выставишь меня и сэра Говарда прочь.
— А я и не говорил, что выставлю с удовольствием, — нахмурился Эс. — Если тебе угодно, я сделаю это со слезами. Буду выпихивать тебя за ворота и плакать, плакать…
Он тихо рассмеялся, и зеленые сощуренные глаза несколько потеплели.
— Боги с тобой, Уильям. Пошли в трапезную.
— Отходчивый тип, — с облегчением вздохнул рыцарь.
Трапезная тоже сияла чистотой, и Его Высочество испытал некоторую гордость, что принимает гостя не сугробах из пыли и не под наблюдением сотен пауков. Сэр Говард благоговейно опустился в предложенное Эсом кресло и снял шлем, с интересом оглядываясь вокруг.
Если он и был старше Уильяма, то, пожалуй, совсем немного. Коротко, в неизменной манере Этвизы, остриженные каштановые волосы снова напомнили Уильяму об оруженосце короля Тельбарта, но глаза сэра Говарда, светло-карие, разбивали воспоминание вдребезги. Над левой бровью отважного рыцаря темнело пятно краски, и Его Высочество сдержанно уточнил:
— Товарищи называют тебя Художником не в шутку, верно?
— Верно, милорд. — Говард попробовал поклониться, не вставая с кресла. Получилось очень смешно, потому что рыцарю мешал не только стол, но и панцирь.
— Ты любишь рисовать? — развивал тему юноша.
Эс уверенно щелкнул пальцами, и на стол величественно опустилось блюдо с паштетом, огромная кастрюля с овощным рагу, корзинка хлеба и три бутылки вина. По мнению Уильяма, для оживленного разговора хватило бы и одной, но Эс, видимо, считал иначе.
Он тоже плюхнулся в ближайшее кресло, притянул одну бутылку к себе, вытащил пробку и глотнул прямо из горлышка, не заморачиваясь кубками. Сэр Говард мужественно не показал, насколько его изумляет поведение приятеля принца.
— Да, Ваше Высочество. Я хотел… — он осекся, потому что Эс грохнул донышком бутылки о деревянную столешницу и уставился на рыцаря так, будто собирался им закусить. — Хотел посвятить рисованию свою жизнь, но дедушка настаивал, что если я не пойду по стопам отца и не отрублю хотя бы четыре драконьих головы, он подарит мое наследство горному великану. Не то чтобы я в нем так уж нуждался, — виновато добавил он, — однако вопросы чести для жителя Этвизы имеют большой вес, и мне… в смысле… в общем, я решил, что рисование совместимо с военными походами. Последние войны затихли около шестнадцати лет назад, и мы, рыцари, промышляем охотой на нежить, сопровождением торговых обозов, ловлей преступников и прочими не особо сложными делами.
Уильям тоже хлебнул вина и потянулся к паштету:
— Понятно. А я, признаюсь честно, не имею никаких талантов. Родители пытались научить меня пению, искусству стихосложения или хотя бы вышиванию, что, если вы позволите так выразиться, абсолютно не подходит мужчине, а потом наконец-то махнули на эту бесполезную затею рукой.
— А я умею писать стихи, — гордо произнес хозяин замка.
Рыцарь с почтением улыбнулся:
— Не изволите прочесть нам один?
— Нет, конечно, — отказался Эс. — Мои стихи — это великая тайна, и какому-то жалкому ребенку я их не выдам. Ради того, чтобы написать хотя бы строку, мне нужно уединение. Я запираюсь в одной из комнат Кано, зажигаю всего одну свечу, и никто, никто на свете не имеет зеленого понятия, что рождается там, в глубинах моего сознания, и какие страшные сказки я рассказываю сам себе.
Сэр Говард растерялся и принялся изучать свою тарелку. До сих пор ему не попадались поэты, которым просьба познакомить рыцаря с их творчеством не польстила бы.
За милой беседой прохладные осенние часы пролетели быстро, и Уильям обнаружил, что, едва солнце начало клониться к закату, настроение гостя слегка упало. Разумеется, рыцарь, как благородный и вежливый человек, всеми силами старался этого не показывать, но сегодня ему попался проницательный и настойчивый собеседник.
— Что-то случилось? — непринужденно спросил Его Высочество. Сэром Говардом он при этом любовался так дружелюбно, что рыцарь снова покраснел до кончиков ушей.
— Нет, — тем не менее соврал тот. — Ничего не случилось.
И, в сотый раз покосившись на окно, вздохнул.
