— Представить могут, — сказал Серж с непонятным азартом, — но яснее от этого не становится. Проникнуть в дом и остаться незамеченным можно было только с одной стороны — с той, куда выходят окна кухни и черного хода. Но на первом этаже живет прислуга, и они никого не видели, как и швейцары, и соседи, и жители нижнего этажа. Все окна были закрыты… кроме одного, которое вело в гостиную, где за день до этого произошла поломка в камине — его открыли, чтобы ушел запах дыма.
— Получается, грабитель влез в окно?
— Да, и ему для этого пришлось преодолеть пару десятков метров по почти отвесной стене. Я знаю, — Серж многозначительно усмехнулся, — всего с полдюжины человек, способных на такой трюк. Имейте в виду, что в тот вечер шел снег, все заледенело, так что задача нашего грабителя была вдвойне, втройне сложной.
— Да, — Даниэль покачал головой; его тоже захватил интерес к подоплеке произошедшего, словно он был участником запутанной детективной интриги, — примечательно…
— Дальше — больше. Открыв окно изнутри, наш грабитель впустил своих сообщников… или сообщника, в любом случае с ним был кто-то еще, потому что на подоконнике обнаружили следы от крюка, к которому, очевидно, прицепили веревку. Наш коммерсант был не дурак и позаботился о сохранности своего жилища: сейф мало того что был тщательно заперт, но и находился в совершенно темной комнате. Ни единого окошка или другого источника света… кроме рубильника, при попытке дернуть за который сработал бы сигнал в комнате охраны. Через пару минут квартира оказалась бы заполнена до зубов вооруженными людьми.
— И что же? Они решили рискнуть? — предположила Мадам.
— Нет, — добавил Серж почти торжествующе, — они решили обойтись вовсе без света. Очевидно, им помогал кто-то из прислуги — в ту же ночь пропала девица, которую наш коммерсант недавно взял в горничные, — поэтому они более или менее точно знали расположение мебели в комнате с сейфом. Дальше все было просто — взломать замок…
— Вслепую?
— Очевидно, да. Затем, забрав добычу, они удалились так же, как и пришли — причем первый не воспользовался веревкой, а спустился вниз все так же, цепляясь за выступы в стене. Никаких следов, разумеется. Прекрасная операция. Кто бы они ни были, в эту ночь они озолотились.
— Как и мы, — добавила Мадам, все больше веселея. — Корону Зидлера оценивают как минимум в сто пятьдесят тысяч франков, но я буду не я, если не найду того, кто даст двести.
«Двести тысяч», — подумал Даниэль, и от одной только цифры, еще не облеченной в материальную форму, у него захватило дух. Прежде он думал, что такие суммы могут видеть перед собой лишь короли или другие очень высокопоставленные люди; теперь же оказалось, что достаточно всего лишь протянуть руку и взять — и от этой мысли у молодого человека сперло в горле.
— Да-да, — сказала Мадам, несомненно заметив, как меняется его лицо, — никто не останется в накладе.
— И Лили? — спросил Даниэль, спохватываясь; ее не было сегодня с ними, Мадам почти не упоминала о ней, и он про себя удивительно легко согласился с этим, хотя недоумевал поначалу, почему Лили не может разделить с ними свое торжество. Теперь выходило, что торжество было общим — а, значит, так тягостно не ощущалось отсутствие одной из тех, кто был к нему причастен.
— Лили получит все, что захочет, — пообещала Мадам великодушно. — Платья, туфли, побрякушки… все к ее услугам. Ей достаточно просто попросить.
Во всем том, что она говорила, было что-то неправильное, неприятно царапнувшее Даниэля изнутри, будто он силился разглядеть подтасовку в идеальном раскладе карт, не видел ее, но подсознательно ощущал ее присутствие — но он решил не задумываться об этом, ведь разложенный на столе десерт был куда ценнее странных, наверняка беспочвенных подозрений.
***
Ближе к вечеру покидая заведение, отяжелевший от еды и выпитого, Даниэль неожиданно для себя наткнулся на Эжени. Она стояла у окна в холле и глядела на улицу с острой, непреходящей тоской; лицо ее было бледно, губы горестно закушены, и Даниэль невольно остановился возле нее. С того вечера, ставшего для Эжени роковым, они редко разговаривали: в ее присутствии Даниэль чувствовал себя отчаянно неловко, будто был вынужден разыгрывать комедию перед неизлечимо больным, убеждая его, что он скоро пойдет на поправку. Не забывал он и о разговоре, состоявшемся между ним и Мадам незадолго до последнего спектакля: не представляя, как его слова могли повлиять на все, что произошло дальше, Даниэль подозревал смутно, что не должен был произносить их, не должен был вкладывать Мадам в руки какой-то непобиваемый козырь. Но содеянного было не вернуть, и поэтому он, видя Эжени, избегал встречаться с нею взглядом или, тем паче, заговаривать с ней первым. Если она понимала причины его неожиданного стеснения, то ничего не говорила: либо не видела в этом смысла, либо чаяния и метания Даниэля были полностью ей безразличны.
— Чудесно выглядишь, — сказала она ему, и он с удивлением услышал в ее голосе скептические нотки. — Новый сюртук?
