— Моя милая Эжени, — вдруг произнесла Жюли, подступаясь к своей собеседнице, коротко гладя ее по щеке тыльной стороной ладони, прежде чем стремительно уйти, оставив ее одну посреди ослепительного, столь многое изменившего утра, — не совершай моей ошибки. Не привязывайся к той, кто придет за тобой. А она придет обязательно… и ты вспомнишь меня в тот момент, когда поймешь, что она отобрала у тебя все, чем ты была, что было для тебя ценно, посмотришь в зеркало и увидишь мое лицо.</i>
Спустя несколько дней праздновали уже у Мадам, в узком кругу, а, вернее говоря — втроем с ней и Сержем; выпили несметное количество портвейна, причем даже хозяйка, изменив своим привычкам, не стала отказываться от спиртного и опустошила несколько бокалов. В очередной раз все поздравили друг друга с успехом предприятия, и Мадам, необычайно для себя улыбчивая и доброжелательная, села на диван рядом с Даниэлем (он сделал было попытку отодвинуться на почтительное расстояние, но она неумолимо прижалась к нему бедром, и он понял, что лучше ему будет оставаться на месте), широким жестом налила еще себе и ему.
— И все же, — заявила она, отщипывая от лежащей перед ними на блюде виноградной грозди несколько ягод, — все сложилось лучшим образом. Пусть теперь кто-нибудь из этих напыщенных тупоголовых болванов решит, что может не считаться со мной!
— Вы говорите о Зидлере? — уточнил Даниэль и отправил себе в рот сразу две апельсиновых дольки. Мадам взмахнула рукой, едва не выбив у него при этом бокал:
— Они все! И Зидлер, и мадам Т. со своими прихвостнями, и Элен, и все остальные, кто еще три года назад не воспринимал меня всерьез… все они меня ненавидят, больше даже, чем ненавидят друг друга. Знаешь, почему?
— М-м-м-м-м, — Даниэль был слишком занят тем, что жевал, и поэтому сумел пробормотать лишь нечто невразумительное. Мадам, с каждым словом распаляясь, ответила за него:
— Я им все равно что кость в горле. Несколько лет назад никто не знал обо мне, а теперь? Я пришла на территорию, давно поделенную на куски, и не погнушалась заявить, что не буду довольствоваться теми огрызками, что могут подкинуть мне от своих щедрот местные воротилы. Конечно, они в бешенстве. Считают, что я забираю закрепленное за ними по праву. Но так работает жизнь, Дани, — протянув руку, она щелкнула кончиками пальцев по золотой броши, украшавшей петлицу его новехонького сюртука, — ничто не появляется ниоткуда. Если ты что-то получил — значит, тебе пришлось это у кого-то забрать.
Даниэль, вздрогнув всем телом, ничего не ответил ей. Он не считал нужным делиться с Мадам теми кошмарными видениями, что преследовали его почти каждую ночь с того вечера, когда Лили получила свою корону, но одно из них крепко засело в его сознаниии и никакие винные пары не могли вытравить его оттуда: Даниэлю снилось раз за разом, что его схватили, распяли на столе, крепко держа за руки и ноги, и, не обращая внимания на крики и мольбы, пропихивают ему в рот кончик воронки, чтобы залить ему в горло целый котел расплавленного, бурлящего золота. От ужаса он просыпался — всегда до рассвета, тогда, когда ночь сгущается сильнее всего, — и долго ворочался в неожиданно неуютной постели, пока не забывался, сморенный вернувшейся дремой, лишь под утро, а затем весь день чувствовал себя как тяжело больной, чудом переживший острейший приступ лихорадки. Об этом он никому не рассказывал, предпочитая находить успокоение в вине, если становилось вовсе нестерпимо, но ему все равно казалось, что Мадам все видит, знает о его мыслях — и лишь из деликатности не смеется над его впечатлительностью.
Серж, сидевший от них чуть наособицу, дымящий сигарой и листавший свежий номер «Ревю Паризьен», вдруг хрипло рассмеялся, переворачивая очередную страницу, и Мадам тут же повернулась к нему:
— Что там? Про нас еще пишут?
— Не про нас, — пояснил он, быстро проглядывая разворот. — Но удивительно подходит к словам про «получить» и «отобрать». Очередное небывало дерзкое ограбление. И — подумать только — в тот же вечер, когда состоялся наш последний спектакль.
— Интересно, — Мадам вытянула шею, чтобы заглянуть в газету через его локоть. — И кого обчистили?
— Какого-то коммерсанта, месье N., фамилию «не разглашают в интересах следствия». Как пишут, он вернулся из Восточной Азии, среди всего прочего привез с собой какого-то золотого божка и бронзовые таблички со священными письменами. Положил их в охраняемый сейф в своей квартире и пошел смотреть на наших Эжени и Лили. Пишут, что кому-то из них двоих он даже послал цветы — жаль, не уточняют, кому… Когда он вернулся, сейф был уже пуст.
— Разумеется, — произнесла Мадам скучающим тоном, доставая из кармана трубку, — никто представить не может, как это случилось?
