Горестный плач Лили стал громче; Даниэль обнял ее, не зная, как утешить, потому что сам чувствовал себя приговоренным преступником, из-под ног которого выбили последнюю опору. Он достаточно успел узнать Эжени, чтобы привязаться к ней, и представить себе не мог, как жизнь в заведении будет идти без нее — без ее песен, шуток, лучезарных улыбок, лукавого взгляда и вездесущего смеха. Она и заведение мадам Э. были в понимании Даниэля чем-то вроде единого целого — а теперь Эжени не было. Совершенная дикость, абсурд — так бы он сказал об этом еще вчера, а теперь то была действительность, в которой ему, им всем предстояло жить.
— Может, она вернется, — жалко предположил он. Мадам ответила холодным смешком:
— Брось. Ты сам знаешь, что она не вернется. Она никогда не отступалась, если принимала какое-то решение… даже если знала, что оно может ей дорого стоить.
Лили, наконец, сумела смирить свои слезы, подняла покрасневшее лицо сначала на Даниэля, а затем с явной боязнью перевела взгляд на Мадам. Та посмотрела на нее, будто лишь сейчас вспомнив о ее присутствии.
— Успокоилась? Хорошо. Займи ее комнаты. Попроси Дезире, пусть поможет тебе перенести вещи.
— Ч… что? — у Лили сорвался голос, и она снова всхлипнула, крепче вжалась в Даниэля, обхватывая его обеими руками. — Я не… я не хочу…
— Что значит «не хочу»? — Мадам послала ей взгляд, способный вдавить в землю кого угодно. — Теперь эти комнаты по праву твои. Как и весь хлам, который тут есть. Можешь забрать то, что осталось, себе или сжечь — мне нет до этого дела. С сегодняшнего дня ты живешь здесь. Это ясно?
Хватаясь за последнюю надежду, Лили посмотрела на Даниэля с исступленной мольбой. Он хорошо представлял себе, что пугает ее — воспоминания о прошлых хозяйках апартаментов и о судьбе, что постигла их, было достаточно, чтобы его самого погребло под приступом леденящей оторопи, — но ничего не мог с этим сделать, как не мог бы голыми руками остановить на излете пулю, выпущенную из ружейного ствола.
— Все будет в порядке, — только и пробормотал он, и Лили сдалась, высвободилась из его рук, выплелась из комнаты, пошатываясь, как пьяная; Даниэль хотел помочь ей спуститься по лестнице, но в коридоре ее уже, как выяснилось, поджидала Полина — утерла ей слезы собственным платком, подхватила под руку и осторожно, останавливаясь на каждой ступеньке, повела вниз.
— Ну все, все, — успокаивающе бормотала она, а Лили отвечала ей шумными вздохами. — Сейчас ты приляжешь… станет легче…
Даниэль неаккуратно выдал себя звуком скрипнувшей половицы — Лили точно не услышала, а Полина вскинулась, обернулась, и в выражении ее лица — одновременно сочувственном и решительном, полном обиды, невыплеснутой ненависти и одновременно невыразимой горечи по чему-то безвозвратно утраченному, — ему почудился дурной знак, предсказание еще более мрачного будущего. В апартаментах что-то зазвенело и рассыпалось в осколки, ударяясь об пол, — это Мадам дала, наконец, волю переполнявшей ее боли и ярости, — и Даниэль застыл, потерявшись в этом мгновении, как в бесконечной, абсолютной пустоте. Этот провал ширился, жадно отжирая все больше от него самого, от того, что идеалисты называют душой; а затем, видимо, решив, что одного Даниэля ему недостаточно, вырвался в реальность — только этим можно было объяснить то, что придя в заведение несколько дней спустя, Даниэль обнаружил там только Лили.
— Их нет, — тускло откликнулась она на вопрос, где Дезире и Полина. — Они ушли. Теперь я одна.
Даниэль ничего не сказал в ответ — ему помешал поселившийся в горле обжигающий привкус металла.
