— Лили, — повторил Даниэль с нажимом, понимая, что близок к тому, чтобы тоже выйти из себя, — ради всего святого, отдай мне нож.
И она послушалась: медленно вложила в его ладонь рукоять, еще хранящую тепло ее кожи, но при этом наградила Даниэля долгим пронизывающим взглядом, точно из последних сил боролась с собой, чтобы не всадить острие ему в горло.
— Чудесно, — проговорила Мадам, наблюдая, как Даниэль подрагивающей рукой прячет нож в кармане сюртука. — А теперь выброси из головы свои глупости, будь так любезна. Хочешь доказать, что ты чего-то стоишь? Выйди туда, — она повелительно махнула рукой в сторону зала, — и покажи, на что способна. Это будет действеннее, чем размахивать своей зубочисткой перед носом уважаемых людей.
Лили понуро молчала. Приступ озлобления оказался для нее губительным, выпив ее до дна, и за ним последовал столь же всепоглощающий порыв отупелого равнодушия. Потускневшая, превратившаяся в собственную блеклую тень, она вернулась в зал, не обращая внимания на направленные на нее взгляды, и заняла предназначенное ей место в ожидании своей очереди; прослушивание пошло своим чередом, но Даниэль, глядя в лицо Лили, похожее на маску, лишившееся любого выражения, осознавал со всей болезненной ясностью, что для нее этот вечер обернется провалом.
***
— Мда, — Алекс, вечный спутник мадам Т., цокнул языком, наблюдая, как Лили подавленно плетется со сцены, сопровождаемая вздохами, оханьем, смешками — в общем, всем тем, с чем приходится столкнуться артисту, показавшему на редкость неубедительную, прямо-таки беспомощную игру. — Она сегодня не в ударе.
— У этого должна быть причина, — мадам Т. улыбнулась и протянула руку, коротким жестом пригласила Лили приблизиться. Та застыла, настороженная, затравленная; обернулась туда, где должны были сидеть мадам Э. и Даниэль, но увидела, что их места пусты — оба покинули зал на середине выступления, когда все стало ясно, и теперь приглушенным шепотом переговаривались о чем-то за дверью, но Лили не могла этого знать и, чувствуя себя лишенной последней защиты, медленно подошла к мадам Т., сгорбив плечи, готовясь ко всему.
— Милочка, — мадам Т. расплылась в улыбке, усадила ее рядом с собой, соболезнующе потрепала по щеке, — ты сама не своя сегодня! Скажи, ты здорова?
Лили ответила, опуская взгляд, стремясь как можно скорее замкнуться в своем извечном невидимом панцире:
— Я в порядке. Это не стоит вашего беспокойства.
— Как раз-таки стоит! — горячо возразила мадам Т. и доверительно взяла ее за руку. — Это моя первейшая обязанность, дорогая — следить, чтобы наши таланты были в сохранности. Ты еще так юна и многого не знаешь… может, тебе нужна помощь?
Лили вздрогнула, посмотрела на свою собеседницу озадаченно, не понимая, чем вызван неожиданный порыв дружелюбия по отношению к ней; успев привыкнуть к тому, что от мадам Т. добра ждать не приходится, Лили совсем растерялась, не зная, как себя вести.
— О какой помощи вы говорите, мадам?
Не отпуская ее руки (наоборот, крепче сжав ее пальцы), мадам Т. заговорила, таинственно понизив голос:
— Все мы знаем, что у мадам Э. тебе приходится нелегко. Что тут скрывать? Все всё понимают — должно быть, после побега Эжени эта женщина тебя возненавидела…
Лили, бледнея, попыталась отнять руку, но мадам Т. держала ее достаточно крепко, чтобы не отпустить.
— Если ты хочешь с этим покончить — тебе достаточно сказать мне словечко, — произнесла она четко и значительно, давая понять, что к ее словам стоит отнестись серьезно. — Многие парижские заведения сочтут за честь принять тебя. Я могу это устроить.
Несколько мгновений они смотрели друг на друга, точно примериваясь, как отразить нанесенный удар; глаза мадам Т. торжествующе блестели, она была уверена, что посланная ею стрела достигла цели — и тем большее потрясение отразилось на ее расплывшемся, морщинистом лице, когда Лили решительно поднялась со своего места и заговорила горестно, но непреклонно:
— Вы очень добры, но я не оставлю Мадам. Я обязана ей всем.
Понимая, что не может сдержать в голосе отзвук недавних слез, она поспешила удалиться; в дверях ее встретили вернувшиеся мадам Э. и Даниэль, и они покинули театр все втроем. Мадам Т., посмотрев им вслед, успела увидеть, как молодой человек привлекает Лили к себе, чтобы сказать ей что-то сострадательное — а мадам Э., точно признавая поражение, отстает от них на пару шагов, оставляя их надине друг с другом.
— Какая преданность, — с деланым восхищением проговорил Алекс, за всю сцену не проронивший ни слова (такая молчаливость, говоря откровенно, была для него небывалой редкостью). — Или глупость?
— Кому, как не тебе, знать, где заканчивается одно и начинается другое, — благодушно усмехнулась мадам Т., как будто вовсе не затронутая услышанным отказом. — Но я думаю, эту девочку держит и что-то еще. Ее сердце ей не принадлежит, и это значит, что она не может сама распоряжаться своей судьбой.
— Мадам Э. неплохо все просчитала, разве нет?
Мадам Т. состроила страдальческую гримасу.
