— Стоило отнестись к ней серьезно, когда нам не составило бы большого труда раздавить ее. Теперь так просто с ней не сладить. Эжени, конечно, удалось подкосить ее, но все знают, что самый опасный зверь — тот, которого успели ранить… девочка в короне Зидлера — вот ее последний довод, и она поставит на карту все, чтобы сохранить ее при себе.
— Сегодня эта девочка едва ли кого-то впечатлила, — пожал плечами Алекс. Но мадам Т., многоопытная, знающая каждого из своих многочисленных врагов, не дала его беспечности сбить себя с толку:
— Все изменится в самом скором времени, друг мой. У этой женщины для нас припасен еще не один козырь…
***
По дороге обратно в заведение Даниэль уныло думал, что ему долго придется успокаивать Лили, говорить с ней, чтобы не допустить повторения сегодняшнего срыва, но она выглядела удивительно спокойной для человека, который только что пережил одни из самых неприятных минут на сцене, под прицелом всеобщего внимания. Не противясь, она позволила отвести себя в спальню, выпила стакан молока и, раздевшись, юркнула в постель, блаженно закрыла глаза. Сил на что бы то ни было еще в ней явно не оставалось.
— Лили, — мрачно окликнул ее Даниэль, не зная толком, что хочет сказать. Она ответила ему со слабой усталой улыбкой:
— Все хорошо, месье. Я просто хочу, чтобы этот день быстрее закончился.
В ее словах был резон и, соглашаясь с ним, Даниэль поторопился оставить ее. Все было улажено, но он все равно чувствовал острейшие уколы тревоги — и нужду в том, чтобы переговорить по душам с Мадам. Обдумывая, как выскажет все, что давно перекипало в его душе («она — не Жюли и не Эжени, чтобы… она не сможет… ее необходимо щадить…»), он добрался до флигеля, распахнул дверь и застыл, ошарашенный, когда Мадам, расположившаяся в гостиной, встретила его направленным ему в грудь пистолетным дулом.
— А, — каркающе рассмеялась она, поняв, что в госте опасности нет. — Это всего лишь ты.
— Вы ждете кого-то еще? — поинтересовался тот, не решаясь подойти; только когда Мадам небрежно бросила пистолет на стол перед собой, Даниэль решился сделать несколько шагов вперед.
— Я не жду, — ответила она, — но меня не спрашивают. Взгляни на это.
На столе лежал еще один предмет, в очертаниях которого угадывался то ли нож, то ли обломок шпаги; взяв его в руки, Даниэль понял, что это не совсем то или другое — кинжал, очень легкий, с тонким, обломанным посередине четырехгранным лезвием; лезвие было в чем-то выпачкано, и когда Даниэль провел по нему рукой, на кончиках его пальцев остался красноватый след.
— Что это? — спросил он, внутренне обмирая.
— Принесли сегодня утром, — ответила Мадам, многозначительно усмехаясь. — Эжени передает привет.
Даниэль выпустил обломок из рук, и тот с шумом упал ему под ноги. Хорошо знакомый с языком образов и аллегорий, эту он понял без труда — и почувствовал, как пол порывается уйти у него из-под ног.
— Значит ли это… — произнес он, с трудом разомкнув занемевшие губы, — что Лили в опасности?
— Мы все в опасности, — мрачно подтвердила Мадам. — Похоже, я недооценила Эжени. Она никогда не умела быть второй… конечно, она захочет расквитаться.
Понимая, что может не удержать себя на ногах, Даниэль опустился на стул, подпер рукой отяжелевшую от потрясения голову. Мысли его разбегались в разные стороны, и он забыл уже, с каким намерением изначально шел навестить Мадам; все его существо было теперь сосредоточено на том, что он услышал и узнал только что.
— Что мы будем делать? — спросил он в бесплодной попытке взять себя в руки. — Если Лили узнает…
— Она не должна узнать, — отрубила Мадам. — Только этого ей не хватало! Нет, она не узнает ничего. Но нам надо позаботиться о том, чтобы она не выходила из дома без сопровождения. Ты, я, Серж — кто-то должен быть с ней рядом. В ее дверь врежут новый замок… ключ будет только у меня. И, очевидно, понадобятся решетки на ее окна…
— Да, да, — согласился Даниэль с облегчением, радуясь тому, что Мадам успела, следуя своему всегдашнему хладнокровию, быстро составить план действий. — Мы должны ее защитить.
— Конечно, мы это сделаем, — решительно заявила Мадам, не оставляя никаких сомнений в твердости своего намерения. — Грядет тяжелый год, Дани. Переживем ли мы его — зависит от нашей способности принимать решения… не всегда приятные, но необходимые. Ты понимаешь?
— Да, да, — повторил он слепо и машинально, не думая, что толкает себя в бездонный чернеющий омут.
--
*речь идет об эпической поэме Т.Тассо "Освобожденный Иерусалим", написанной во второй половине XVI века и рассказывающей о событиях Первого Крестового Похода.
