Даниэль испустил восхищенный вздох, но Лили не была готова разделить его радость: вместо ожидаемого восторга на ее лице проступило разочарование, а затем испуг.
— А вторая роль? — спросил Даниэль скорее из формальности, нежели из действительного интереса. — Клоринда, дева-воительница… или как-то так?
— Так, так, — подтвердила Мадам, морщась, как будто у нее начал резаться зуб. — Ее получила Бабетт. Старая шлюха… я думала, она давно спилась.
Обладательницу этого имени Даниэль знал лишь с чужих слов, но, поразмыслив немного и вспомнив все, что ему приходилось о ней слышать, решил, что для Лили она опасности не представляет. Главное противостояние было Лили уже выиграно — и, несмотря на всю ту горечь, которой отозвался в нем побег Эжени, теперь он ощутил еще и потаенное облегчение.
— Я не понимаю, — проговорила вдруг Лили, отстраняясь от Даниэля и силясь подняться с дивана; ноги явно отказались держать ее, и она опустилась обратно на подушки, прижала ладонь к вздымающейся груди в попытке унять сбившееся дыхание, — как так произошло? На прослушивании я была почти что хуже всех.
— Одно прослушивание ничего не решает, — отмахнулась Мадам, многозначительно улыбаясь. — Мне удалось переговорить с тем, кто владеет театром. Он оказался хорошим слушателем… и я убедила его в том, что Зидлер в тебе не ошибся.
Улыбка не исчезла с ее лица, но в голос неумолимо прокрались ледяные нотки, колющие не хуже острых стеклянных осколков; то же выражение — пронизывающее, пробивающее насквозь, выворачивающее сердца наизнанку, — появилось и в глазах, и Даниэль готов был поклясться, что видит, как рядом с Мадам разрастается, ползет по полу и стене причудливая вязь ледяного узора.
— Теперь, — проговорила Мадам, смотря на Лили по-совиному неподвижно, — убеди в этом меня.
Лили все же нашла в себе силы подняться. Она была много ниже ростом, чем Мадам, поэтому ей это сильно не помогло бы — но, очевидно, она хотела создать хотя бы иллюзию того, что встречает неизбежное лицом к лицу.
— Я не могу, — проговорила она с тихой безнадежной решимостью. — Вы же видите и сами. Не могу.
— С чего вдруг? — хмыкнула Мадам, ничуть не впечатленная. — Ты актриса, Лили. Твой талант оценили весьма влиятельные люди. Публика тебя обожает. Что с тобой, черт подери, не так? Что это за капризы?
Лили коротко оглянулась на Даниэля, продолжавшего сидеть на месте, и он состроил на лице вопросительное выражение, всем своим видом показывая, что его волнует то же самое, что и Мадам.
— Действительно, — произнес он, решив, что его слова прозвучат достаточно веско, — что не так?
Она оцепенело застыла, только издала короткий свистящий выдох, будто ее со всей силы ударили в грудь или всадили под ребра нож. Можно было решить, что ее облили холодной водой — и та безжалостно смыла вернувшееся было умиротворение, разбередила рану, едва начавшую заживать.
— Вы просто не понимаете, — заговорила Лили почти шепотом, лихорадочно сцепляя ладони, — каждую ночь, когда я ложусь спать и закрываю глаза, я вижу ее. Она постоянно там, она никуда не ушла, она смотрит на меня и смеется: ты самозванка, ты обманщица, ты никогда не будешь и вполовину так хороша, как я.
Мадам открыла рот, чтобы что-то сказать, но Лили внезапно не дала ей сделать этого.
— Она никуда не ушла! Она всегда будет здесь! — почти выкрикнула она, теряя над собою контроль. — Она меня прокляла! Я знаю, она хочет моей смерти!
Даниэль и Мадам переглянулись — слишком коротко, чтобы Лили, ослепленная своим отчаянием, могла это заметить.
— Никто не желает твоей смерти, — проговорила Мадам спокойно и почти кротко, отчего Даниэль почувствовал к ней благодарность — он сам не смог бы столь убедительно соврать. — Эжени здесь больше нет, и не она мешает тебе, а ты сама.
Подойдя к Лили, Мадам взяла ее за плечи — на первый взгляд, мягко, но Даниэль увидел, как побелели костяшки на ее пальцах, и ощутил себя так, будто его крепко-накрепко сжали невидимыми щипцами.
— Ты должна выйти на сцену, — заговорила Мадам убедительно, пытаясь встретиться с Лили взглядом, но та жмурилась и отворачивалась, словно в попытке защититься. — В конце концов, у тебя есть обязательства перед людьми, которые многого от тебя ждут… и готовы за это платить.
— Нет, нет, нет, — повторила Лили, как в бреду, и вырвалась из ее рук. — Я не могу.
Закрыв лицо руками, она убежала прочь, прежде чем Даниэль успел остановить ее; из большого зала донеслись ее торопливые шаги по лестнице, а затем — приглушенный хлопок закрывшейся двери. Мадам даже не обернулась в ее сторону и вообще не позволила себе ни одного движения, только молчаливо прикрыла глаза.
— Я знала, — наконец заговорила она после долгой паузы, за которую Даниэль успел передумать сразу все и со всем заранее смириться, — я знала, что так будет. Знала с того самого дня, как Зидлер решил подшутить над нами. Он большой оригинал, конечно же. Но его оригинальность может стоить нам всего.
— О чем вы? — поинтересовался Даниэль, стараясь не допускать к себе мысли о худшем — но те все равно просачивались сквозь все выстраиваемые им мысленные барьеры.
