*Вообще эта идиома звучит как «Fair winds and following seas».
========== III ==========
Корабль подходил к острову Сен-Марте́н с северо-западной стороны, обогнув его по широкой дуге и намереваясь бросить якорь в заливе Маригó. Южная половина острова принадлежала голландской колонии, но после постоянных морских стычек между Англией и Голландией, тянувшихся на протяжении двадцати с лишним лет, капитан посчитал неразумным швартовать английский военный корабль у голландского причала. Если им вообще стоило швартоваться хоть где-нибудь, кроме берегов английских колоний.
Ветер раздувал паруса, унося голоса далеко вперед, и трепал едва виднеющиеся над изломанной линией побережья белые флаги Новой Франции. Капитан долго рассматривал их в подзорную трубу, погрузившись в известные ему одному размышления, а затем приказал:
— Командуйте, лейтенант.
— Убрать паруса!
Матросы засуетились на мачтах, убирая и крепя брамсели. Ярды тяжелой сероватой парусины медленно поднимались вверх и сворачивались у рей.
— Йо! Хо! Хо!*
— Привестись к ветру!
Корабль поворачивал медленно, ложась на курс бейдевинд и подходя к месту стоянки на марселях и парусе бизань-мачты. От носа расходились волны с белой пеной и разлетающимися далеко над водой брызгами, искрящимися на солнце, словно драгоценные камни. Тяжелые рубины на тонкой линии ключиц. Странная мысль, ведь вода была невесомой и почти прозрачной, а те камни будто налились кровью и, казалось, должны были оставлять такие же темные кровоподтеки на коже.
Странная и крайне неуместная мысль. Ведь она была женой другого мужчины.
— Отдать якорь!
Тот ударился о воду с наветренной стороны, поднимая новые брызги.
— Спустить шлюпки!
Весла поднимались и опускались в четком, отточенном годами морских походов ритме, и с каждым рывком, с каждым плеском, возникавшим при столкновении изъеденного солью дерева с водой, очертания города становились всё четче. Толпа у пристаней распадалась на отдельные фигуры, в какофонии голосов с трудом, но уже различались отдельные выкрики, и медленно проступали отдельные линии на белых с синевой флагах.
Капитан предпочел остаться на борту «Разящего», избавив себя от необходимости разговаривать с начальником порта, проверять воду и провиант и следить за их погрузкой в шлюпки под беспощадным солнцем. В последние дни он вообще старался не покидать каюты лишний раз, сетуя на бесконечное и ненормальное на взгляд любого англичанина лето и предоставив подчиненным восхитительную возможность не только страдать от солнечных и тепловых ударов, но и распоряжаться делами так, словно капитана у них и не было.
— Шевелись, раззявы! — бодро драл глотку сошедший на берег боцман и изредка бросал взгляд на полускрытое тенью от шляпы лицо. — Вы обождите немного, лейтенант, этим морским крысам надобно привыкнуть к твердой земле.
Интонации у него при этом становились уважительные и чуть раздраженные одновременно. Боцман был родом с Ямайки, жары не боялся и заслуженно считал себя бывалым морским волком, бороздившим моря с двенадцати лет и до седых волос, а потому слишком молодой, не разменявший даже тридцати — а вернее, едва разменявший двадцать шесть, если быть точно, — лейтенант вызывал у него слабую зависть. Капитаном собственного корабля боцману было не стать, но желание от этого не пропадало, да и к «заморским франтам» он относился с легким пренебрежением. Лейтенант, впрочем, в грязь лицом не ударял и в обмороки под палящим солнцем не падал, а потому боцман не иначе, как счел его достойным первого проблеска уважения.
Бесцельно бродить по пристани, краем глаза следя за погрузкой, было скучно, а от обилия криков на французском вскоре начало звенеть в ушах. Люди спорили, возмущались и — насколько позволяло судить его знание обсценной лексики — желали друг другу всех благ, начиная от общепринятой геенны огненной и заканчивая чисто морским рундуком* Дэйви Джоунза. Солнце начинало припекать все сильнее.
— Шевелись! — самозабвенно надрывался боцман, лихо сдвинув шляпу на затылок. Матросы ворчали что-то себе под нос, недовольные тем, что их вновь заставляют гнуть спины на жаре, а людей на пристани становилось всё больше. Настолько, что пробиравшуюся сквозь толпу женщину в широкополой шляпе Джеймс узнал, только когда она внезапно оказалась прямо перед ним. Он заметил эту шляпу с длинным пером и кольца каштановых волос, рассыпáвшихся по плечам в светлом жюстокоре, еще издали, но не счел достойным интереса даже тот факт, что одежда женщины была мужского покроя, совершенно не скрывавшего очертания ее фигуры. Мало ли в этих водах авантюристок, предпочитавших платью жюстокор и тяжелые сапоги?
Женщина шла, низко опустив голову и надвинув шляпу на самые глаза, и, вероятно, проскользнула бы мимо, так и оставшись неузнанной, если бы не замешкавшийся с очередным бочонком матрос.
— Ишь какая…! — присвистнул моряк, оценив всё то, что обычно скрывала широкая юбка, и получил раздраженный ответ от Джеймса.
— Займитесь делом, матрос.
