– И он меня узнал, и я его, хотя возмужал Андрюшка и одет по странной моде. Но горше всего – не стыдится братец своей новой жизни и своих дружков-разбойников. Так глядел на меня, как на мошку ничтожную, и всячески хвастал доспехами и оружием. Словно лучше они от того, что украдены или куплены на кровавые деньги.
Данила недолго помолчал и добавил:
– А остальные глядели на него с уважением, как заслужил он уважение у жадных зверей, кроме как своей беспощадностью? Прости, брат Лабаста, что говорю тебе это.
Петро помотал головой, показывая, что не сердится на товарища, хоть и был не в силах скрыть свою печаль.
Данила продолжил:
– Их было немного, знать разделились и рыщут у города. Но скоро они соберутся вместе и поедут в свою сторону, на запад, грабя и убивая всех, кто на несчастье свое окажется у них на пути. Вот увидишь, и своих грабить и жечь начнут, война-то кончилась. Поэтому я сказал казакам – твоим и моим, чтобы не задерживались, а побыстрее приезжали в мой хутор.
Петро кивнул, соглашаясь с другом и задумался о судьбе своего брата. Может ли быть, что Андрюшка променял самое дорогое в жизни на кровавое золото, и поцеловал руку чужому королю? Неужели его молодой и веселый Андрюшка стал тем, кто сжигает мирные деревни, портит несчастных девушек и убивает малых детей на родительских глазах?
Петро решил, что если увидит брата, то своими руками оторвет его глупую голову от тела, а матушке не скажет, как низко сын ее пал в своей жадности.
Он отвел взгляд в августовскую желтую степь, чтобы утаить от друга глубину своей печали.
Снега намело почти по колено. Стоит пройти несколько шагов от гостеприимной березы и тонкие туфли опять насквозь промокнут.
Но задерживаться на месте нельзя – нужно найти еду и укрытие получше. Голодную холод убьет быстрее. Ей самой было не привыкать голодать по нескольку дней, но малышка, росшая в достатке и родительской заботе, уже начинала плакать и просить есть. В те редкие моменты, когда прекращала спрашивать: «Где мама?».
Ответить сейчас было невозможно. Оставалось только плотнее укутать девочку в шаль и идти дальше. А дальше виднелась одна лишь бесконечная белая степь и укрытые снегом холмы. Другой мир.
Как может быть, что вчерашнее утро казалось началом долгожданного счастья, а завтрашнее сулит неминуемую смерть?
Отец всегда боялся предательства и сводил близких с ума своей подозрительностью. Следы его вопросов еще отдавались болью по всему телу. Но эта боль была ничем по сравнению с болью в ее сердце, которую принесло настоящее предательство. Болью, которую отцу было не суждено познать, хоть он и был, отчасти, ее виновником.
Сейчас она злилась на саму себя. Насколько глупой нужно было быть, чтобы не замечать колокола, с самого начала звонящего у нее над головой «Предаст, опять предаст»? Но она не хотела его слушать.
А теперь бредет по снегу неизвестно куда, обрекая на смерть не только себя, но и детскую душу, повинную лишь в том, что в родстве с такой непутевой.
Как много отнял вчерашний день и как много боли он дал взамен. И сейчас не осталось на свете ни одного человека, который бы защитил, согрел, успокоил. Не к кому теперь обратиться, даже их чистые души с небес отвернутся и не помогут.
Вон как темнеет небо, предвещая сильную метель. Таким как она оттуда не помогают, не это ли с рождения ей говорили? Пришло время убедиться в том, что они были правы. Послушать колыбельную ветра и улечься в снежную постель, прекратить свои страдания, дать отдохнуть ногам, прошедшим сегодня бесконечные тысячи шагов.
И предать маленькое детское сердечко, зная, что у него нет другой надежды?
Отгоняя поганые мысли, пришлось запеть старую песенку и шагать дальше, преодолевая сугробы, выросшие почти до пояса. Она не предаст.
От сильного снегопада не было видно почти ничего, а ветер вдали завывал тяжелыми и страшными голосами. Идти вперед не хотелось, ноги увязали в снегу, холод давно пронизал до костей, а руки были готовы вот-вот выронить ребенка.
Но она упрямо двигалась дальше, думая, что шагает еще быстрее и чаще, чем раньше, а на деле еле-еле передвигая ноги.
Еще немного, еще пару шагов, говорила она себе лежа в сугробе. Несколько минут ей и правда чудилось, что она идет, пока ледяное осознание того, что она не может пошевелиться, не придавило еще ближе к земле. Малышка теплым сном покоилась на груди, а губы ее были совсем синие – такие же, как и вся степь вокруг.
Вдруг ветер стих, показалось небо с первыми звездами, а мороз стал еще крепче. Сил не было даже поправить съехавшую с головы ребенка шаль. Ужас бессилия сковал сильнее мороза. И тогда из всех сил, какие у нее были она закричала:
– Помогите! – и показалось, что этот крик должна была услышать вся округа.
Но на деле, она даже не разжала губ и провалилась в забытье, растратив всю себя, на просьбу о помощи, которую так и не произнесла вслух.
