Зима наступила слишком рано, принеся холода, когда их никто не ждал. Петро зиму любил, но давно не видел такой снежной. В детстве еще наверное – когда сугробы казались огромными, хоть и доходили отцу едва до пояса. Славные были времена – наигрался с детворой, вывалявшись в снегу, получил по голове хорошим снежком от друга, а от матушки веником по заду. «Опять весь мокрый» прибежал за стол, зная, что там ждет горячий борщ.
Но лучшее в зиме – Рождество и святки, когда все веселятся и поют, а батька с матерью могут даже станцевать, словно молодые, да еще неженатые – Петро улыбнулся, вспоминая как нежно родители относились к друг другу.
Что лучше – прожить жизнь одному, или как мать – полюбить всей душой и потерять?
Данила говорил, что одному нельзя. Ему легко – батьки сосватали Пелагею, не спросивши сына, а оказалось, что она и есть его любовь. Вернулся с похода, а дома уже красавица ждет, да еще какая – веселая, хитрая, красивая – хоть и обучена сражаться получше некоторых мужиков – упрямая, как ивовая веточка. А готовит как – влезть бы в шаровары после таких щедрых столов.
Об этой стряпне Петро и Данила вместе мечтали весь сегодняшний день. Еще затемно отправились они на охоту, да так никого и не встретили, кроме дюжины перепелок. А обещали Поле, что привезут зайцев.
Охоту Петро не любил – всегда так, весь день в седле или пешком умаешься, а толку все равно меньше будет, чем ждал. Можно было это время лучше потратить – дома что починить. Будь у него семья как у Данилы, тем более – от такой жены и сына уезжать по собственной воле за какими-то зайцами. До знакомства с семьей Данилы, такие мысли ни за что не пришли бы Петро в голову. «Дома сидеть? Вот еще» – сказал бы прежний Петро.
Раньше его самого с коня было не согнать, а лучше сабли спутницу он представить не мог, но после нескольких месяцев в гостях у Данилы, Петро, кажется, начал понимать, зачем мать все хотела его женить.
Снежок весело потрескивал под копытами лошадей, собаки бежали, виляя хвостами, небо было чистым и звездным – ни облачка, только голубой дымок от трубки кружил над шапкой Данилы. И чем темнее становилось небо, тем крепче трещал мороз, делая усы казаков совсем белыми.
– Вот ведь я молодец, согласись Петро, – сказал Данила хитро улыбаясь.
– Тем что поехал на охоту в день, когда все зайцы решили не выходить из заячьих хат?
Данила засмеялся:
– Нет, брат. Молодец я потому что велел к вечеру баню затопить, и прав был – вернемся, согреемся.
– И правда молодец, – согласился Петро. Места лучше, чем баня сейчас не существовало.
– Пока в бане будем, жена твоя как раз перепелок приготовит, выйдем, а ужин готов.
– Ужин уже готов, брат, не будут нас с охоты пустым столом встречать. Но сначала в баню, тут иначе никак.
Согласившись с тем, что ничего важнее и первостепеннее бани нет, казаки готовы были подстегнуть лошадей – до хутора осталось не больше версты – как вдруг собаки залаяли и помчались за неизвестно откуда выпрыгнувшим зайцем.
Данила и Петро не сговариваясь погнали коней в сторону от дороги – каждый хотел поймать прыгуна, из-за которого они провели весь день на морозе. Но собаки оказались быстрее – одна уже тащила несчастного зайца навстречу хозяину, а две другие кружились неподалеку, словно нашли что-то.
– Неужто заячья нора? – спросил Данила.
Они спешились с коней и пошли к собакам. Однако ни норы, ни других зайцев казаки не увидели. Псы упорно что-то копали в снегу, не переставая лаять, призывая хозяина.
Словно ведро с холодной водой опрокинули на Петро. Даже издали он понял, что нашли собаки и в душе противился тому, чтобы ближе рассмотреть находку.
Рядом удивленно вздохнул Данила.
В снегу лежала замерзшая девушка, укрывающая собой маленький комочек, оказавшийся ребенком. Вся ее теплая одежда была намотана на малыша – тот был жив и проснулся от прикосновения ласковой собачей морды, – не заплакал. Значит они тут совсем недолго лежат.
Дрожа как листок на ветру, Данила вынул дитя из ледяных рук и сунул под кафтан. Тот посмотрел на мужчину без страха, особенно внимательно разглядывая большие черные усы. Словно увидев в них что-то знакомое, ребенок улыбнулся и мгновенно уснул, прижавшись к Даниле как к родному.
Казаки не могли вымолвить ни слова, на обоих накатили грусть и страх. Как оказались они в месте, где хоть две сотни верст пройди не встретить ни одного казака? Или какие нелюди хотели погубить две слабых души? Петро даже подумал, что не обошлось без чертовщины, но не хотел показаться другу трусом и промолчал.
Он только сейчас заметил, что девушка была одета не по-кошачьему и даже не по-православному.
– Из ляхов они, Данила.
– Понял я уже. Верст пятьдесят от сюда через реку они живут. Но в такой одеже, зимой по снегу, да одна – она бы не дошла.
– Но дошла, – ответил Петро, наклоняясь к несчастной.
