— О! Сёдзо-сан снова принимается за свои мистификации! — перебила его Тацуэ. Ресницы ее дрогнули; казалось, что один глаз ее многозначительно подмигивает другому, словно она знает больше, чем говорит.— И вы рассчитываете отговориться этим и прикинуться паинькой? Так провести можно разве только мою матушку, которая всегда делает вид, что все знает, а на самом деле ничего не знает. Ее-то вы сумели провести очень ловко. Известно вам, как она о вас отзывается? «Жаль, конечно,— говорит она,— что Сёдзо-сан путался когда-то с красными, но уж зато по части нравственности он безупречен. Я убеждена, что он ни одной шалости себе не позволяет, и просто восхищаюсь им!» Видите, как она вам доверяет! И я полагаю, что вы сумели втереть очки не одной ей. Пока вы жили дома, вы, вероятно, ухитрялись не менее успешно водить за нос и своего братца с невесткой и даже дядюшку с Косогора. Скрытность и уменье дурачить — это у вас еще с детства. Помните, я однажды говорила: если бы вы не смирились в тюрьме и вышли оттуда действительно настоящим красным, я бы за это, пожалуй, стала вас даже любить. Но вы не стали настоящим красным, зато стали настоящим притворщиком. В этом я все больше убеждаюсь. Я ведь и сама умею притворяться и вряд ли кому в этом уступлю. Но я никогда не лицемерю с людьми, которые искренни со мной. Может быть, вам и не понять, как легко, как светло и радостно бывает у меня на душе, когда мне не нужно притворяться. А вы! Уж если вы решили хитрить со мной, пытаться дурачить меня, то чего же от вас ждать? Что касается госпожи Ато — мне не нужна ваша исповедь. Я и так все знаю. Как только я услышала, что она отправилась в те края, я сразу все поняла. Вы, вероятно, думаете сейчас: «Ну что ей надо? Что она лезет в чужие дела?» В самом деле, я вам не жена и вы мне не муж, так с какой же стати я пытаюсь докопаться до истины? Но я ничего не могу с собой поделать. Вы не знаете, как мне это всё отвратительно, как обидно и больно. Если бы вы были моим братом, я бы вам, кажется, дала пощечину!
—- Бей! Я не буду сопротивляться,— это было единственное, что сумел сказать Сёдзо в ответ на обвинительную речь, которая обрушилась на него так же внезапно, как дождь.
Но он не растерялся и не покраснел. И даже не подумал о том, что она не имеет никакого права вмешиваться в чужие дела и выведывать чужую тайну. Он и не собирался протестовать. Упреки Тацуэ ранили его душу, в нем словно что-то прорвалось, и он почувствовал, как к горлу подкатывается горький комок. Ему стало бы легче, если бы она ударила его. Дяде, который проявил столько заботы о нем и дал ему деньги на лечение, он лишь в общих чертах рассказал, что произошло с ним в ту ночь, но не рассказал о том, что привело его в сомнительное заведение и толкнуло на непростительный поступок. О главной причине он умолчал. Однако он до сих пор сгорал от стыда и мучился своей тайной. Единственным человеком после дяди, кому бы он мог открыться, была Тацуэ. Быть может, поэтому он не заметил того, чего не заметила и она сама: уж слишком глубокая привязанность к нему звучала в ее словах, и отнюдь не сестринская. В этих упреках скорее было что-то похожее на ревность, на боль и обиду жены, узнавшей об измене мужа.
— Хорошо, что ты мне все это высказала. И я благодарен тебе. Нет никого, кто бы так тревожился за меня, как ты. А основания для-- этого есть. Я и сам сознаю, что становлюсь все хуже и хуже и все больше увязаю в грязи...
Он умолк, чувствуя, что лицо его запылало от стыда.
Он уже признался, что у него была какая-то связь с госпожой Ато. Но ведь это еще не все. Признаться теперь в том, в чем он признался дяде? Нет, это было бы чересчур! Уж очень стыдно! Получалась довольно странная вещь: то, что он не скрыл от нее, он не смог открыть дяде, а то, что он открыл дяде, он не может рассказать ей. Это вызвало еще большее смятение в его душе и, опустив голову, он угрюмо замолчал.
— Когда вы так сокрушаетесь, это вам помогает?
Тацуэ умышленно продолжала говорить суровым тоном, но ее взгляд стал значительно мягче.
— Что-то вы вдруг пригорюнились. Поневоле задумаешься, искренний вы человек или просто хитрите,— улыбнулась Тацуэ и, не дожидаясь ответа, неожиданно спросила:— А чем кончились переговоры насчет библиотеки?
— Пока ничего определенного. По нашим предварительным подсчетам понадобится сто тысяч иен. Ну а господин Эбата заявил: «Вы что, шутите?» В общем дела неважные!
— Не понимаю, разве Боксер свои деньги дает? Последнее время, я вижу, этот тип начинает все больше корчить из себя зятя!
— Мне безразлично, кого он из себя корчит. Лишь бы вопрос был положительно решен. Для этого я сюда и приехал. Идея собрать в библиотеке литературу по истории христианства принадлежит мне. Но сейчас ею увлеклись все сотрудники, начиная со старика директора. И если бы наш план провалился, это было бы ударом для всех,— сказал Сёдзо и взял кофейник, чтобы налить себе еще чашку.
