Осторожно поставив книгу на место, он стал с увлечением говорить о том, что в этих отчетах содержится весьма интересный материал. Здесь затронуты все стороны жизни каждой страны, в которой подвизались миссионеры, начиная от важнейших политических событий и кончая обычаями, нравами и самыми незначительными деталями быта. Особая их ценность в том, что это объективные свидетельства ничем не стесненных, ни от кого не зависевших и ничего не боявшихся людей. Отцы-миссионеры писали очень подробно. Например, сообщая о своей аудиенции у Хидэёси, они описывают, кто с ними рядом сидел, кто что говорил и тому подобное. Короче говоря, эти материалы представляют огромный интерес не только для историков христианства, но и для историков вообще. К сожалению, они очень редко прибегают к этим источникам, и главным образом потому, что не знают как следует иностранных языков, и прежде всего латыни.
Таким образом разговор снова вернулся к необходимости изучения латыни.
Иностранные языки Сёдзо не пугали, с ними он надеялся справиться, Нужно было только как следует поработать. Но вот как выбрать из этого огромного материала то, что его интересует;— этого Сёдзо не представлял. Только сейчас он понял, что попал в положение человека, сунувшегося в воду, не зная броду.
— Откровенно говоря,— признался он Имуре,— я стал жертвой своей неопытности и самонадеянности. В этой затее заинтересована, конечно, вся библиотека. Но инициаторы— господин Уэмура и я. Это наша с ним мечта. А еще вернее — это моя мечта. Но в силу скудости своих познаний в области истории христианства я оказался в плену иллюзий. Я предполагал, что можно без особого труда выбрать из этих годовых отчетов и писем все, что касается Отомо, Бунго и Кюсю в целом, не пропустив, как говорится, ни одной строчки. Теперь же я вижу, что это все равно что сортировать звезды в небе. И я совсем растерялся. Мечта моя оказалась безрассудной.
Взглянув на Сёдзо, который с беспомощным видом уставился на книжные полки, как будто и в самом деле смотрел на небо, усеянное звездами, в ясную осеннюю ночь, доктор Имура коротко рассмеялся.
— Сортировать Звезды? Это удачное сравнение! — И тоном чуткого наставника, привыкшего убеждать своих питомцев, продолжал: — Но, голубчик, ведь посвящает же астроном наблюдению за какой-нибудь звездой целую жизнь! А исследовать одну какую-нибудь тему—это в конце концов то же самое. Вы говорите, что это была ваша мечта ? Но ведь это прекрасная мечта! И ни в коем случае не следует ей изменять. В науке самые серьезные исследования и наиболее крупные открытия, пожалуй, чаще всего начинаются с мечты. И если бы, голубчик, такие молодые люди, как вы, перестали мечтать — это означало бы конец всему. Ибо сколько бы вы ни мечтали, это никогда не будет чересчур.
Но разве раньше Сёдзо не мечтал? Нет, мечтал он всегда — и раньше и теперь. Однако его нынешние мечты слишком уж отличались от прежних, связанных с животрепещущей действительностью, полных размаха и молодого задора. Тем не менее угнетало его не только сознание, что попытка укрыться со своей новой мечтой в уголке этой библиотеки похожа на дезертирство и бегство от прошлого. Еще в большей мере его грызло сомнение и неверие в себя; хватит ли у него настойчивости и упорства довести до конца дело, за которое он берется, или он окажется шатким и беспринципным, снова проявит малодушие и изменит этой своей новой мечте так же, как изменил прежней. И как всегда в минуты тяжелого раздумья, глаза его начали косить, а на лбу обозначилась глубокая складка.
Обсудив некоторые практические вопросы, они спустились по лестнице. Затем доктор провел его в новое крыло здания. Здесь Имура передал служащему, который, дожидаясь его, приводил в порядок книжный шкаф, те книги, что он показывал Сёдзо, и, вытащив из кармана ключи, подошел к сейфу. Открыв его, он достал знаменитую книгу из Амакуса, которой очень гордился, и подал ее Сёдзо. Трудно сказать, что послужило причиной такой любезности со стороны доктора: то ли визитная карточка Уэмуры, рекомендовавшего этого молодого человека, то ли карточка Масуи, близкого друга главного директора Фонда. Но как бы то ни было, а доктор не только показал, но и дал Сёдзо подержать в руках этот уникальный экземпляр. Это было несомненным признаком его внимания к Сёдзо.
По темно-голубому полю золотом и еще пятью красками были изображены павлины, цветы, часовенки и на их фоне — диковинная фигура католического священника, одетого как японский бонза и сидящего по-японски, с веером в руке. Так были разукрашены и обложка, и титульный лист, и форзацы. Книга была действительно роскошно издана, самый вид ее доставлял удовольствие, и Сёдзо было отрадно, что доктор проявил к нему такую благосклонность, но на сердце у него оставался какой-то горький осадок, от которого он никак не мог избавиться, так же как, потирая лоб, никак не мог стереть перерезавшей его поперечной морщины.
— Уф! Ну и досталось мне сегодня! Еле на ногах стою!
