Он повернулся и посмотрел на свою установку, стоявшую на другом конце стола. Наконец доев бутерброд, он продолжал:
— По правде говоря, и я едва не поддался искушению. Взять хотя бы снабжение куколками. Здесь мне приходится буквально клянчить их у опытной станции и земледельческих обществ. В лучшем случае они запаздывают с присылкой, а то и вовсе забывают. Для них это только морока. Другое дело там, где мне помогали бы военные власти. Представляешь себе, какие это открывает перспективы? Там все бы делалось по команде. Прислать оттуда-то, тогда-то, столько-то ящиков личинок — и точка. Все выполнялось бы аккуратно и в строго назначенный срок. В моих руках оказались бы личинки вредителей риса из самых различных рисоводческих районов Китая. Здорово!.. Что ты смеешься?
— Ты говоришь о своих личинках так,— отвечал Сёдзо,— словно речь идет об установлении господства над народами всей Азии. Этим как раз и бредят наши вояки. Но почему ты все-таки отказался? Или это resistance (
— А ты выслушай меня, не перебивая. Я отказался от работы там, где мне предоставлялись богатые возможности, и сожалел не только о том, что упускаю их. Я жалел и о другом. Ты догадываешься, о чем я говорю?
— Мм... Нет!
— Ведь я бы мог встретиться с Кидзу. От Пекина до Чанчуня рукой подать. Там бы я ему показал, где раки зимуют!
— Не вижу сейчас в этом никакого смысла,— возразил Сёдзо.
— Ты невероятно равнодушный человек.
— Равнодушный?
— Тебя не волнует безнравственное поведение Кидзу! Да! Или, вернее, судьба его несчастной жены! А я не могу относиться к этому спокойно. Как друзья Кидзу, мы несем ответственность за то, что позволили ему так мерзко с ней
Сопротивление. поступить. Мы ведь видели, что дело идет к разрыву. Но предпочли не вмешиваться.
— И правильно сделали,— подхватил Сёдзо.— В таких случаях третий — лишний. И почему ты ее называешь несчастной? У нее есть профессия, работа, она вполне может сама себя прокормить. К тому же убеждения у нее твердые, и человек она куда более устойчивый, чем Кидзу. Это не тот случай, когда муж бросает на произвол судьбы беспомощную жену. Возможно, что при известных обстоятельствах она и сама порвала бы с Кидзу.
— Ты совсем не знаешь Сэттян! — Когда в разговоре с приятелем Ода называл Сэцу уменьшительным именем, оно звучало как-то особенно ласково.— Это в романах из-за несходства взглядов то и дело разводятся и меняют мужей. Если ты относишь Сэттян к этому разряду женщин, то глубоко заблуждаешься. Она ничего общего с ними не имеет. Сэттян по-прежнему всей душой любит Кидзу. И даже чувствует себя виноватой перед ним. Она считает, что у нее не хватило любви и силы духа, чтобы не дать ему сбиться с пути. Когда заходит об этом разговор, я всегда решительно протестую. Но разве можно не восхищаться красотой и благородством ее чувства? Вот это, наверно, и есть настоящая любовь!
Обычно сонные, припухшие глаза Оды казались сейчас необыкновенно живыми. Так загорались у пего глаза, только когда он говорил о своих личинках или о Сэцу. Ода продолжал доказывать, что им должно быть особенно стыдно — это такая благородная любовь, а они пренебрегли своим товарищеским долгом и не оказали Сэцу никакой помощи. Он хотел бы искупить перед ней свою вину, но получается как-то так, что он все больше ей обязан. Сэцу и сейчас стирает и чинит ему одежду. Она работает в больнице, очень занята и все же ухитряется выкраивать время для него. А когда он ей об этом говорит, она отвечает: «Что тут особенного? Чиню себе, а заодно и вам». Хотя бы только за это он не знает, как ее отблагодарить.
Ода, по-видимому, мог без конца говорить о Сэцу. Эти разговоры настолько увлекли его, что он забыл даже про бутерброды. А обычно он их уписывал с молниеносной быстротой.
Сёдзо хотелось сказать: «А ведь твоя любовь еще благороднее и сильнее, чем ее!» У него не раз появлялось искушение сказать ему это, когда у них заходил разговор о Сэцу. К искреннему восхищению душевной красотой друга примешивалось озорное желание открыть Оде тайну его сердца, о которой тот, по-видимому, и не подозревает, и посмотреть, какой у него будет вид. Лицо его, наверно, сразу станет растерянным и испуганным, как у человека, который, не зная, что такое зеркало, вдруг видит в нем себя. Острое любопытство мучило Сёдзо, но он старался подавить его. Брало верх сознание, что безупречно чистое, бескорыстное чувство Оды — это то белоснежное, пронизанное мягким, нежным светом круглое облачко в синем небе, которым можно любоваться издали, стоя на земле, но которым нельзя играть, как мячиком. «Интересно, а как Сэцу? Неужели и она ни о чем не догадывается? Ведь обычно в таких делах женщины сообразительнее мужчин»,— думал Сёдзо и молча курил. Хрупкий столбик пепла упал и рассыпался у него на брюках. Неожиданно Сёдзо сказал:
— А что касается Кидзу, то тебе вовсе не обязательно, переводиться туда на работу, чтобы встретиться с ним. Одного из нас наверняка скоро погонят в Маньчжурию или в Китай. Или, может быть, у тебя бронь от института?
