Про Кунихико нельзя было сказать, что у него светлая голова, остротой ума он не отличался. Зато по части цифр и дат память у него была хоть куда, как и подобало банкиру. Что же касается оговорки насчет памяти, то это было просто кокетство. Его способностью запоминать цифры особенно восхищалась Мацуко. Сама она была на редкость забывчива, а цифры для нее были мукой мученической. Надписывая адрес, она ни разу в жизни не указала правильно номер дома. И когда Кунихико запросто назвал 1930 год, она заявила, что совершенно потрясена. Впрочем, ей было в высшей степени безразлично, ксилофон или гонг установлен на пароходе. Вернее, ее не устраивало ни то ни другое.
— Для меня это были самые неприятные минуты на пароходе. За полчаса до того, как идти к столу, раздается первый сигнал. Только начнешь переодеваться, вдруг опять: «Дзинь!» Оказывается, это уже второй. Едва успеешь что-нибудь напялить на себя и бежишь. Даже сейчас в дрожь бросает, как вспомню,— говорила Мацуко. Видимо, это ей лучше всего запомнилось из поездки в Европу. Но говорила она с таким неподдельным огорчением и так шумно вздыхала, что Марико и Мисако невольно расхохотались.
— Пожалуй, если бы не эта неприятность, то морское путешествие в Европу было бы самой безмятежной и приятной прогулкой,— улыбаясь, заметил Таруми.
— Для вашего брата, Таруми-сан, это, конечно, пустяк,— возразила Мацуко.— Мужчинам что! Сбросил пиджак, надел смокинг — и готов! Другое дело—женщины. Особенно, когда едешь через Индийский океан. Дикая жара, пот градом льется, а ты только и знаешь, что роешься в чемоданах. А сколько намучаешься, пока завяжешь оби. И представляете, Таттян,— обратилась она к хозяйке,— все это приходится проделывать самой, да еще в каюте, где не повернешься! И к тому же пол под тобой все время так и ходит, даже когда на море мертвая зыбь. Нет, я очень раскаивалась, что поехала. Знала бы, что такое будет, не ездила бы.
— И все-таки дамы старались перещеголять друг друга в нарядах?—улыбнулась Тацуэ.
— Еще бы. Кстати, Таттян, туалеты нужно брать из такого расчета, что целый чемодан их придется износить в пути... Ах, да! Чуть не забыла! — воскликнула Мацуко, сжимая нож для рыбы в своей пухлой руке, украшенной жемчужным перстнем.
Боясь, что по своей рассеянности она совсем про это забудет, Мацуко поспешила передать Тацуэ любезное предложение госпожи Ато.
— Она, видно, из газет узнала, что вы собираетесь надеть в поездку театральный костюм. Ато недавно привезли из своей юкийской усадьбы целую коллекцию таких костюмов. И виконтесса предлагает вам выбрать себе любой костюм, какой только понравится. Чудесно, не правда ли! И послушали бы вы, как она все это мило сказала! Прелесть! — шумно восклицала Мацуко.
— Уж если газеты начнут что-нибудь расписывать, то просто беда! — заметила Тацуэ и пристально посмотрела на Сёдзо, сидевшего между Кунихико и Таруми.
Этот непонятный для других, но для Сёдзо полный значения взгляд смутил его. Он, наверно, покраснел бы и совсем растерялся, но, к счастью, подошла горничная и, став за его спиной, начала убирать со стола тарелки. Это помогло ему скрыть свое смущение. Тацуэ едва заметно улыбнулась глазами. И как бы желая успокоить Сёдзо и вывести его из затруднительного положения, в которое сама же его поставила, она поспешно спросила:
— Сёдзо-сан, а молодые князья с Кюсю, которые когда-то ездили в Рим, тоже были своего рода культурной делегацией, не правда ли? Это ведь по вашей части.
— Хм! Пожалуй, что так.
— Было это, кажется, в эпоху Тэнсё 151, только не помню, в каком году.
— Выехали они в восьмидесятом, а добрались до Рима лишь через два года152,— ответил Сёдзо.
— О! Неужели им пришлось так долго ехать?—удивилась Мацуко.
— А вы знаете,— обратился к ней Таруми,— что до революции Мэйдзи отцу господина Масуи или моему отцу нужно было от Кюсю до Эдо плыть целый месяц, а если море было неспокойно, то и два.
После этого разъяснения, из которого Мацуко ничего не поняла, Таруми заметил, что в те времена японцы могли поехать в Италию, по-видимому, только благодаря ревностным стараниям отцов-миссионеров, а главным образом благодаря могуществу и авторитету Сорина Отомо!
Таруми редко вступал в разговор на подобные темы, и то, что сегодня он принял в нем участие, было необычно. Беспрецедентное в истории Японии путешествие нескольких князей в Рим было интересным фактом с точки зрения политики вообще, тем более что эти князья жили в том крае, где он родился.
— Сорин был человеком широкого кругозора, он смотрел далеко вперед. Он уже в то время понимал, насколько важно для прогресса Японии заимствование европейской культуры. Ведь верно, Сёдзо-сан?—сказал Таруми.
— Было бы очень интересно, если бы можно было по письменным источникам установить, что им главным образом руководило — политические соображения или его религиозные взгляды,— заметил Сёдзо.
— Значит, этот вопрос пока и для ученых не ясен? — включился в разговор Кунихико, наливая себе стакан красного бургундского и принимаясь за мясо.
