Марико ответила Тацуэ так же односложно, как отвечала своей подруге. Но это не казалось ни резким, ни бесцеремонным — все скрашивала ее очаровательная улыбка, обнажавшая мелкие белые зубы; тогда серо-голубые глаза девушки казались глубже и темнее. Если бы не эта улыбка, то Марико в своем черном бархатном платье с белоснежной кружевной вставкой, наглухо закрывавшей шею, была бы совсем похожа на молоденькую монахиню. Даже губы у нее не были подкрашены. Переведя внимательный взгляд с ее лица на лицо Мисако, для которой косметика стала уже привычной, Тацуэ неожиданно сказала:
— Придется и тебе, Мисако, ехать домой.
— Почему? — тоном капризного ребенка спросила Мисако.
— Почему? Не обязательно ведь каждый раз оставаться. Тем более что сегодня ты можешь ехать со всеми вместе — тетушка тебя завезет домой.
Мисако передернула плечами, выражая свое недовольство и упрямством подруги и этим решением сестры.
Как только Мисако окончила школу, ее мать Кимико составила для нее целую программу подготовки к замужеству. Одним из обязательных утренних практических занятий по этой программе была помощь служанкам в уборке своей собственной комнаты и кабинета отца. Оставаясь же ночевать у сестры, Мисако избавлялась от этого урока. Не больше рвения она проявляла и в игре на пианино, и в изучении иностранных языков, и в сервировке чая, и в икэбана 159 и других предметах, входивших в программу. Все это было пустой тратой времени и ни в практическом, ни в интеллектуальном отношении ничего не давало ни уму, ни сердцу. Ей претили эти занятия, и поэтому она была счастлива, когда могла ночевать где-нибудь вне дома. Все-таки хоть какое-то разнообразие.
Тацуэ обошлась сегодня сурово не только с сестрой.
Мацуко вечно было жарко. Спасаясь от пылавшего камина, она села от него подальше, пристроившись на стуле возле Сёдзо, и начала ему рассказывать о разладе, существовавшем между Женским союзом национальной обороны и еще одной старинной женской корпорацией, о чем время от времени писалось и в газетах.
Взглянув на Сёдзо, Тацуэ без всякого стеснения сказала:
— Сёдзо-сан, если вы тоже собираетесь ехать...
— О, да вы сегодня всех прогоняете! — не дав ему ответить, громко засмеялась Мацуко, не подозревая, что одной из причин была ее нескончаемая, надоевшая болтовня.
Что двенадцать часов, что час ночи — Мацуко было все равно. Несли бы Сёдзо, мысленно поблагодаривший Тацуэ за избавление от своей собеседницы, тут же не поднялся со стула, Мацуко сидела бы едва ли не до утра.
Начались шумные сборы. Тацуэ, как гостеприимная хозяйка, стала извиняться, что не удерживает гостей: завтра с самого утра ей нужно объехать с визитами чуть не двадцать пять домов. А вечером прием в посольстве. Это было верно, но главное — ей хотелось поскорее прекратить разглагольствования Мацуко о задачах женщин в тылу. Было и еще одно обстоятельство —- пожалуй, самое важное, объяснявшее стремление Тацуэ пораньше выпроводить гостей. Из-за этого-то обстоятельства было особенно заметно, что глаза ее косили в разные стороны. Из-за этого она так резко говорила с Мисако, а за ужином была хмурая и отворачивалась от еды, как будто все претило ей, и лишь грызла огурцы из салата. Каждый месяц, в определенный период, у Тацуэ бывало такое нервическое состояние, из-за которого она на несколько дней укладывалась в постель. А перед этим в глазах ее появлялся какой-то особенный лихорадочный блеск, ее оригинальное лицо казалось необыкновенно привлекательным, и Кунихико в эти дни был просто очарован своей женой.
Кунихико, еще более любезный, чем при встрече, вместе с Тацуэ провожал гостей как радушный хозяин. Впереди всех шествовала Мацуко. Глядя на Сёдзо, который усаживался рядом с шофером, чтобы доехать в машине до станции, Кунихико улыбнулся ему и, с нежностью взглянув на жену, вдруг весело проговорил:
— А ведь это место Гитлера!
На баранке — большие и черные, как лапы у медведя, руки шофера в черных кожаных перчатках. Щиток с козырьком — приборная панель, на которой ярко светится только один круг — спидометр.
