Наконец можно было посидеть на траве и отдохнуть. После короткого отдыха начался осмотр вещевых мешков — один из заключительных аккордов учебного сбора резервистов, который завтра заканчивался.
Промасленная упаковочная бумага и шпагат — чем больше, тем лучше162. Бирка с фамилией и адресом получателя. Солдатская книжка. Личная печатка. Две открытки. Сберегательная книжка.
Хорошей книжкой считалась такая, на которую клали по две-три иены в течение длительного времени; если же кто поспешил сразу вложить несколько десятков иен перед сбором, это, как слышал Сёдзо, могло послужить причиной нежелательных объяснений с жандармом, прикомандированным к сбору163. Необходимо было хранить при себе и прядь волос; если солдата убьют, ее вместе с прахом отсылают родным. Сделав из бумаги пакетик (обычно в такой пакетик мать завертывала деньги, которые вручала бонзе, приглашенному читать в домашней молельне сутры в годовщину смерти кого-либо из предков), Сёдзо крупными иероглифами написал на нем: «волосы». Но пряди волос в него не вложил. «Вряд ли будут развертывать пакетик. Ну а если начальство захочет проверить и придерется — черт с ним! Как-нибудь отговорюсь!» — махнул он рукой. Как ни странно, он был настроен довольно решительно.
Подумать только, уже надо заботиться о волосах, на случай, если убьют! Слишком уж это отдавало театральностью. Противно!
Может быть, Сёдзо это было противно еще и потому, что он сам презирал себя за то, что так готовился к осмотру и старательно выполнял все требования. Не объяснялась ли эта унизительная трусость тем, что он опасался, как бы ему не припомнили его прошлое? Правда, это было давно, но ведь все-таки было!
Как бы там ни было, этот пустой бумажный пакетик, из-за которого могли выйти серьезные неприятности, все же был каким-то протестом против вздорных, глупых и диких правил, вернее, против тех черных реакционных сил, которые их насаждали.
Все солдаты один за другим были подвергнуты осмотру, каждый вещевой мешок развязан и завязан вновь. У Сёдзо все сошло благополучно.
— Солдаты! Помните, завтра последний день занятий, но вы еще будете подчинены воинской дисциплине! — обратился к ним с кратким словом командир.
Он стоял на дамбе спиной к солнцу, напоминая собой бронзовую статую. Ослепительно белые перчатки. Ярко начищенные коричневые высокие сапоги. И над офицерской фуражкой — ветви акаций, освещенные лучами заходящего за рекой солнца.
Строгим, повелительным тоном он продолжал:
— Следовательно, в случае каких-либо противозаконных действий вы будете отвечать перед судом военного трибунала. Зарубите это себе на носу! Всё!
Упиваясь своим зычным голосом, молодой командир взвода скомандовал:
— Становись! Направо равняйсь! По порядку рассчи-тайсь!
«Первый... второй... третий... четвертый...» — птичьим щебетом понеслось по рядам.
- Колонной по четыре, отбрасывая косые черные тени на поблекшие за эти жаркие дни зеленые рисовые поля, двинулись по шоссе.
Гулкий топот тяжелых башмаков шагающих в ногу солдат. Тучи пыли. Все одеты в хаки, но у одних одежда новенькая, с иголочки, у других выцветшая, застиранная, в заплатах. Разной была одежда, разными были и лица солдат. Степенные горожане, солидные отцы семейства — и рядом молодые люди, куда моложе Сёдзо, годящиеся им в сыновья,— юнцы с худыми мальчишескими шеями и чахоточной впалой грудью.
Сквозь завесу горячей белой пыли строй этих разных людей был похож на вереницу призраков. Вскоре они уже не маршировали, а брели как во сне, едва передвигая ноги, боясь, что того и гляди упадут. Но просто идти не полагалось. Они должны были петь. И колонна резервистов, потная и пыльная, хором затянула:
Наш великий император
Закаляться нам велит...
Облизав пересохшие губы, Сёдзо присоединился к хору осипших от усталости голосов. Эта призванная подбадривать солдат песня звучала как похоронный марш.
...Сильных телом, смелых духом
Вражья сила не страшит.
— Ты, наверно, устал? Но я тут ни при чем. Это тетушка Орицу затеяла. Говорит, что обязательно должна угостить тебя перед отъездом твоим любимым блюдом — окунем с лапшой.
С наступлением июля комната дяди убиралась по-летнему. Устланная старинными янтарного цвета циновками из индийского тростника, комната казалась светлее и прохладнее. На стоявшем у окна широком столе красного сандалового дерева, как всегда, лежали альбомы с образцами древней письменности.
— Вы разрешите, дядя? — проговорил Сёдзо, против обыкновения усаживаясь на черный кожаный дзабутон, скрестив ноги (
Вернувшись со сбора, он принял ванну, переоделся в легкое летнее кимоно — и усталость сразу как рукой сняло. Но пока он поднимался к дяде, у него отяжелели ноги, и он подумал, что, пожалуй, правы их родственницы, утверждающие, что взбираться к дядюшке на Косогор так же трудно, как взбираться на Альпы.
