Говоря это, Синго теребил лежавшую у него на коленях спортивную клетчатую кепку. Кончив говорить, он с силой скрутил ее, словно выжимал полотенце. Сёдзо заметил, как дрожат его обнаженные руки (Синго был в рубашке с короткими рукавами и отложным воротником), и удивленно посмотрел на него. Закусив свою по-детски пухлую нижнюю губу, Синго некоторое время молчал, а затем, прежде чем ответить на немой вопрос собеседника, облизал побелевшую от укуса губу и спросил сам:—Сёдзо-сан, вы, наверно, слышали разговоры о наших заводах?
— Ну и что, если слышал? Разве военный бум сейчас не главная тема для разговоров?
— Говорят-то все, но наживаются не все. Я знаю, какие бешеные деньги наживает моя семья, с тех пор как началась война, и какую зависть и досаду это вызывает очень у многих людей. Я прекрасно знаю, что барыши эти связаны с войной и торговлей оружием; в мирное время таких прибылей не получают. И поскольку я все понимаю, я не могу к этому относиться так, как относится мой отец и братья, они-то считают, что им просто повезло.
— Рассуждаешь ты правильно, но...— перебил его Сёдзо.
— Нет, позвольте уж мне сказать все. Прошу вас, вы-* слушайте меня. Это было нынешним летом, вскоре после того, как я приехал на каникулы. Поздно вечером я вышел из нашего загородного дома, чтобы прогуляться по берегу моря. У меня привычка — час перед сном проводить на свежем воздухе. С вами я впервые встретился как раз во время одной из таких прогулок. В тот вечер не было ни луны, ни звездочки на небе, было темно. Пройдясь по парку, я вышел на берег, присел на камни и стал глядеть на огни рыбачьих лодок — рыбаки ловили каракатиц в открытом море. И вдруг я услышал шаги и женские голоса. Я невольно прислушался. О чем, вы думаете, говорили эти две женщины? Каждое слово было бранью по адресу нашей семьи. В темноте они, вероятно, меня не видели, да и я не знаю, кто это был...— Синго умолк; он вспомнил, что тогда подумал: «Они, вероятно, из тех».— Во всяком случае,— продолжал он,— женщины говорили, что война эта принесла счастье только моей семье, и поэтому было бы справедливо, если бы один или два сына Ито погибли на войне, которая приносит ему такие барыши. Обе они, видно, были уже немолодые, у одной из них недавно кто-то погиб на фронте. По-видимому, потому они и были озлоблены. Я выждал, пока эти женщины пройдут мимо меня; потом они, видимо, свернули на дорогу к полю. Мне показалось, что это длится мучительно долго. Наконец я под-< нялся и побрел домой. Когда я проходил мимо нашего нового завода, выстроенного за лесными складами, окна его светились так, словно все здание горело внутри — там работала ночная смена. Глядя на это зрелище, я подумал: «Да, погибнуть на фронте — это правильно, это справедливо».
Люди часто говорят о смерти. И часто, пока они не столкнулись с ней лицом к лицу, она для них не больше, чем некая романтическая перспектива.
Синго вертел на пальце свою кепку, он теперь говорил гораздо спокойнее, чем вначале; можно было даже подумать, что он рассказывает что-то очень веселое. Слова его отнюдь не были пустой болтовней. Он действительно думал о смерти на войне. Как и те две женщины, он, вероятно, был убежден, что это явилось бы естественной и справедливой расплатой. Решимость его была серьезной, лишенной фальши, и он, быть может, сам того не замечая, испытывал радостное удовлетворение от своей готовности пожертвовать собой. Сёдзо опечалило душевное состояние Синго. В его стремлении, несомненно, была своеобразная красота, оно было чистым и благородным. Но если взглянуть на обратную сторону медали, то этот героизм не что иное, как готовность стать пушечным мясом. Если бы Синго хотя бы краешком задела та духовная буря, которую пережил Сёдзо и его товарищи в те годы, когда учились в университете, то он со своей чувствительной, благородной душой, возможно, страдал бы еще сильнее. Но тогда он вряд ли стремился бы избавиться от своих мук и сомнений столь примитивным путем.
