После того как Сёдзо расстался со своим спутником у замкового рва, мысли его были заняты делами, о которых он утром беседовал с Уэмурой, но вот ему вспомнились последние слова Синго. Судя по тому, как юноша был смущен, он хочет поведать ему, видно, свою любовную историю,— рассуждал Сёдзо. Вещь вполне вероятная. Любопытно, кем он мог увлечься?—терялся Сёдзо в догадках. Какая-нибудь студентка, с которой он познакомился в Киото? А вдруг это здешняя девушка, да еще из семьи противников партии Ито? Тогда это настоящая трагедия — готовый сюжет для романа. Внезапно ему пришла в голову нелепая мысль: «Билет от Кюсю до Токио действителен четверо суток, следовательно, в пути можно сделать остановку». Возвращаясь домой из Токио, он был удручен мыслью о предстоящем учебном сборе и почти не обращал внимания на рекламы курортных отелей Сюдзэн-дзи, которые то и дело стали попадаться, как только поезд миновал туннель Тайна. Но теперь в его воображении один за другим, точно он видел их из окна вагона, замелькали эти яркие, красочные, манящие рекламы на огромных жестяных щитах, стоящих среди рисовых полей и на холмах вдоль полотна железной дороги.
Он покраснел. И почему-то почувствовал неприязнь к директору библиотеки, старику Ямадзаки.
Директор сегодня чуть не все время твердил о том, что следовало бы проветрить вещи, хранящиеся в кладовых усадьбы Ато, иначе там могут пропасть ценнейшие реликвии старины. Под конец он заявил, что хорошо было бы, если бы Сёдзо задержался на недельку и помог с этим управиться: он ведь служил у них и знает, где что находится. Сёдзо решительно заявил, что завтра он уезжает. Но почему-то тогда вздрогнул и вытер платком пот со лба.
В магазине рано зажглись огни. Из склада выкатывали бочонки сакэ, и в воздухе стоял крепкий запах вина.
В обширных сенях, отделявших магазин от комнат, стояли ряды ящиков, и рабочие укладывали в них бутылки; видно, готовилась партия сакэ для отправки.
Когда Сёдзо проходил через сени, открылось окошечко конторки и приказчик Хиросэ окликнул его:
— Канно-сан, для вас телеграмма.
— Что? Когда получена?
— Несколько минут назад.
Телеграммы всегда вызывают у человека тревогу. Не потому ли, что этот белый бланк напоминает саван? Пока Сёдзо торопливо снимал под лестницей обувь, Хиросэ принес телеграмму.
Он взял ее. Прочитал. Лицо его стало белым как мел, И мысль об остановке в пути, и Синго, и призывная комиссия, и проблемы любви — все мгновенно куда-то исчезло, словно растворилось в воздухе.
«Ода ранен находится госпитале ждем вас». Телеграмма была подписана Сэцу.
На следующий день приходился «томобики» 164, поэтому сегодня в крематории было большое стечение народа.
Сёдзо, Сэцу, старший брат Оды и его двоюродный брат — мужчина лет сорока, ждали очереди больше часу.
По обычаю людей небогатых, братья Оды, крестьяне из северо-восточной провинции, такси отпустили сразу же, у ворот крематория.
В ярких лучах солнца, припекавшего уже с утра, сверкала дешевая позолота резных украшений катафалка.
Четверо провожавших хранили молчание. Они неподвижно стояли рядом, прислонившись спиной к бетонной ограде. Двоюродный брат Оды, державший себя как распорядитель похорон, все время обмахивался ослепительно белым веером, совсем не вязавшимся с его поношенным хаори из темного шелка, а маленький и щуплый старший брат Оды, нисколько на него не похожий, то и дело сплевывал на землю. Вблизи росло высокое тонкое дерево, и в его ветвях через равные промежутки, будто заводной механизм, принимались стрекотать и вдруг умолкали цикады.
Смерть со всей ее суровой торжественностью здесь была лишь обыденным и хлопотным делом. В порядке очереди один за другим снимали с катафалков гробы, ставили на тележки и везли сжигать в здание, такое же серое и ветхое, как и ограда, своей двускатной островерхой крышей напоминавшее храм, а из крематория выходили люди, бережно прижимавшие к груди белые свертки с прахом родных. На площади перед крематорием теснились автомобили — и великолепные собственные лимузины и убогие, обшарпанные фордики, и это как бы свидетельствовало о том, что перед лицом смерти все равны. Если бы не катафалки и не траурная черная одежда людей, сутолока ничем не отличалась бы от той, что обычно бывает перед подъездами театров и концертных залов.
Наконец подошла очередь Оды. Двое служителей в грязноватой синей форменной одежде и солдатских фуражках сняли гроб с катафалка и поставили на тележку.
В помещении крематория стоял гул, как в кабине пилота. Слева до самого потолка громоздилась облицованная белыми изразцами прямоугольная толстостенная печь, работавшая на нефти, и в ней, точно в аду, бушевало и гудело всепожирающее пламя. Служители, толкая тележку с гробом, как багаж на железнодорожном вокзале, катили ее по бетонному полу к печи.
