Итак, Тацуэ хотелось немного соснуть, но ей не спалось. Никогда еще так не раздражал ее долетавший из-за рощи отчетливый, ритмичный стук молотков. Когда плотники на* конец угомонились, подул ветер, затрепетали на сквозняке задернутые оконные занавески, уже окрасившиеся снаружи красками заката. Последние несколько дней к вечеру поднимался сильный ветер, что редко бывало здесь в весеннюю пору. Не вставая с кровати, Тацуэ протянула руку и включила стоявшую на тумбочке электрическую лампу. Как ни странно, несмотря на свой непреклонный, сильный характер, Тацуэ с детских лет боялась ветра. Когда в ночной темноте на раздвижных дверях начинала хлопать и шуршать ободранная бумага и где-то поскрипывали ставни, она, лежа в постели, настороженно прислушивалась к этим звукам, и ей казалось, будто это хозяйничают и буянят какие-то маленькие, неведомые, страшные существа, которые в другое время прячутся в закоулках, а при сильном ветре вылезают наружу. Ей становилось жутко, она зарывалась в подушки и старалась скорее заснуть.
Дом этот, из окон которого открывался живописный вид на вулкан Асамаяма, был открыт западным ветрам. Каждый раз, когда этот грубо сколоченный, весь в щелях, шаткий двухэтажный дом сотрясался под ударами налетавшего с воем и свистом буйного ветра, Тацуэ казалось, что он того и гляди рухнет, и она вспоминала свои детские страхи. Теперь она часто думала, что детское чувство тревоги, от которого она не избавилась и до сих пор,— это пережиток того страха, в котором постоянно жили десятки тысяч лет назад первобытные люди, цепеневшие от ужаса перед бушующей стихией, падавшие ниц на землю под огромными деревьями или спешившие укрыться в своих пещерах. Но сейчас ветер почему-то не вызывал страха. Ее мысли и чувства были заняты совсем иным. Ушла куда-то обида на мужа, которую будоражила в душе приготовленная для него постель а широко откинутым краем одеяла. У изголовья на стене висела картина. Когда они сняли дом, картина эта уже была здесь. Цветная литография в желтом, черном и голубом тонах, к ним примешивался темно-красный; это была мадонна Джотто. Увидев ее в первый раз, Тацуэ даже рассмеялась: «Подумайте, совсем как в монашеской келье!» Но репродукция была хорошая, к тому же во временном жилье не стоило ничего менять, и она оставила «Мадонну» в спальне. Она долго смотрела на картину, освещенную голубоватым светом, струившимся сквозь абажур настольной лампы. Никогда еще она так внимательно не разглядывала эту мадонну — ей даже показалось, что она смотрит на картину впервые. По сравнению с рафаэлевскими эта мадонна была примитивна и груба, а Христос, которого она прижимала к груди, казался исполненным важности, словно маленький монарх.
— Какое у него недетское выражение лица,— проговорила вслух Тацуэ.— Поэтому эти мадонны с младенцами на руках мне и не нравятся.
Несколько косившие глаза Тацуэ, прелестные той своеобразной красотой, которая иногда присуща неправильности, с какой-то злобой все смотрели на богоматерь и маленького Христа. Вдруг она резко повернулась на другой бок. Неизвестно почему, у нее вдруг выступили слезы: струйка побежала по носу, скатилась на щеку, и тепловатая влага затекла в ухо.
Вот уж кого не ждала!—появляясь в дверях, радостно воскликнула Тацуэ. Короткий сон освежил ее, ветер за это время утих, и она повеселела. В ярко освещенной гостиной, развернув «Таймс», за столом сидел Сёдзо, надевший из-за здешних холодных вечеров темно-голубой свитер.— Я просила меня не будить, вот и проспала. Сегодня приехали?
— Да, трехчасовым. Все вместе — я, дядюшка и Мариттян.
— Да, да, ведь Мариттян уезжала! Тесно было?
— Ужасно! Правда, такие люди, как твой отец, пользуются привилегией садиться в вагон до начала посадки. А бедной Мариттян пришлось долго стоять в проходе возле уборной, пока я не провел ее на свое место. В этом поезде в третьем классе свободнее.
—- Мариттян могла бы приехать на машине. Да она ведь не решилась бы попросить. Однако...
Отец, по-видимому, остановился пока в «Мампэе». В связи с помолвкой Мисако это лето они проводят в Камакуре, и здесь их дача пустует. Предполагалось, что если отец сюда приедет, он будет ночевать у Тацуэ. Но до сих пор он даже не позвонил ей. Очевидно, не успев сойти с поезда* сразу с головой ушел в свои вечные дела. Скорее всего, он, как всегда, явится неожиданно.
Коноэ только что сформировал свой кабинет (второй за годы войны) * и, несмотря на напряженную внутреннюю и внешнюю обстановку, как бы желая показать, что он выше всяких толков и пересудов, приехал для короткого отдыха сюда на дачу. После роспуска политических партий Дзюта
Коноэ был премьер-министром в 1937—1939 и 1940-1941 гг.
