— Кстати, предупреждаю вас, что нам во всех подробностях известно все, что говорилось и делалось в компании, группировавшейся вокруг Тамэко Сёда. Мы примем все меры к тому, чтобы очистить атмосферу в Каруидзава и искоренить здесь антинациональный дух. Не пощадим и иностранцев. Вызовем и других дам из числа ваших приятельниц. Возможно, кое-кого придется и задержать, но вас мы пока отпускаем. Впрочем, по ходу следствия вас придется вызвать еще. Поэтому до окончательного разбора дела вы не сможете вернуться в Токио. Считаю нужным предупредить также, что всякая ваша попытка использовать в своих интересах положение вашего мужа или отца может привести лишь к обратному результату. Прошу этого не забывать. Мы и так проявляем к вам особую предупредительность. Сегодня, например, вас следовало привести под конвоем, но вам была предоставлена возможность явиться самой.
Тацуэ, чуть наклонившись, надевала в это время Позолоченный колпачок на авторучку, и со стороны могло показаться, что она почтительно слушает заявление следователя о якобы оказанной ей особой милости. На самом же деле она думала о только что поставленной ею подписи. Она подписалась под фразой, гласившей, что все вышеизложенные ее показания записаны верно. Но ей ведь дали подписать только последний лист. В отношении остальной части протокола она должна была полагаться на совесть полицейского чиновника. Но поскольку она не подписывала каждый лист и количество листов не было указано, при желании их можно было подменить и выдать за ее показания то, чего она вовсе не говорила. Мысль эта внезапно пришла ей в голову. Но высказать подобное сомнение значило бы высказать недоверие к блюстителям закона. И, решив подавить возмущение, поднимавшееся в ней, она молча встала со стула. Вдобавок ко всему прочему она так устала, что не могла больше ни о чем говорить.
Когда она вышла из помещения, улица была уже окутана вечерним сумраком. В небе, освещенном отблесками темно-красного заката, висел молодой месяц. Тоненький и какой-то трогательный, он был очень похож на золотую рыбку. Но Тацуэ видела не одну такую рыбку, а две. Месяц у нее в глазах двоился, и ей казалось, что две светящиеся рыбки справа и слева от нее плывут по воде на расстоянии метра одна от другой. Обычно она видела хорошо, но иногда у нее очень усиливалось косоглазие. Обратив лицо к месяцу и глядя на него словно на некий дорожный знак, она шла вперед, отчетливо видя перед собой две золотые рыбки, но вдруг они стали меркнуть и расплылись в два круглых мутных пятна. А на губах своих Тацуэ ощутила соленую влагу неожиданно покатившихся слез. На сердце у нее было тяжело. Охватившее ее чувство похоже было на гнев, но совсем иного характера, чем тот, какой она испытала, получив повестку из полицейского управления. На полицию она, пожалуй, больше не злилась. Размышляя сейчас о случившемся, она пришла к мысли, что полицейский чиновник был прав: они действительно поступили с ней великодушно. Они ведь могли нагрянуть к ней в дом, могли произвести у нее обыск, и она бы и пикнуть не посмела. Никто бы не мог им помешать притащить ее под конвоем, как говорил следователь. Не злилась она даже и на Тамэко Седа. Видя, что запираться бесполезно, та, несомненно, решила рассказать все, лишь бы хоть на день раньше вырваться из арестантской камеры. Но все-таки интересно, действительно ли она, Тацуэ, говорила этой женщине про ласточку? Ведь если это правда, у нее хватило бы решимости не запираться, какими бы неприятностями это ей ни угрожало. Но вся беда в том, что она не помнила. Она всегда гордилась своей памятью и потешалась над необыкновенной забывчивостью Мацуко. Уже по одному этому ей было досадно, что она никак не может вспомнить, был ли действительно у нее подобный разговор с Сёда, который повлек за собой такие последствия. Но вот Мидзобэ она эту фразу сказала и, конечно, зря. Сказала она то, что думала, и сказала сущую истину, но ведь сделала она это лишь для того, чтобы блеснуть остроумием, ради красного словца. Мидзобэ пустил в ход эту фразу в светской болтовне как злободневную остроту. Но какими бы путями она ни дошла до полиции, а все-таки дошла. Тацуэ не столько сердилась на других людей, сколько на саму себя: в самом деле, зачем болтать? А теперь вот сиди почти три часа, покорно съежившись перед каким-то мозгляком-полицейским.
— Госпожа! — послышался знакомый голос с противоположной стороны улицы.
Улица была довольно широкая, фонари на ней горели далеко друг от друга. И если бы фары промчавшегося автомобиля не разогнали темноту по обеим сторонам дороги, подобно тому как снегоочистительная машина разгребает снег, Тацуэ, возможно, прошла бы мимо, не заметив маленькой черной фигурки Умэ.
— Что это ты еще выдумала — встречать меня! — нарочно холодно сказала Тацуэ.
— Да я уж во второй раз прихожу,— ответила Умэ и стала рассказывать, как она ходила ее встречать в первый раз — в начале четвертого.
