— Мне казалось: вот я уеду в Шанхай, передо мной откроется новый мир. Совсем другая жизнь, чем до сих пор. Что это будет — я не знала, да это и не важно. Главное, чтобы это было не то, что до сих пор. Я уже устала от обманов, надоело. Какой бесчувственной и одинокой я была! Но если я действительно хотела переродиться, возможно, более близким путем был другой — если бы меня тогда взяли и сразу посадили в тюрьму. Но я и здесь попыталась прибегнуть к обману, уехав в Шанхай. Так и должно было быть: и то, что самолет разбился, и то, что я умираю. Только грустно умирать как раз тогда, когда появилось стремление как бы заново родиться. Но когда подумаешь, что на всех фронтах и днем и ночью умирают сотни и тысячи людей, тоже не желающих умирать, то такая смерть, как у меня, просто роскошь. Как бы там ни было, но и о Кунихико я тоже стала думать по-другому. Он не был мне чужой, не был...
— Это хорошо, это счастье.
— Да, можно и так считать. И все же как все быстро проходит! Жить так мало, умереть так скоро и узнать только то, что я узнала... А ведь такие люди, как я, жадные.
Резким движением Тацуэ повернулась на бок; было удивительно, что у нее еще хватает на это силы. Под черной бровью, которая казалась чуть приподнятой из-за наискось повязанного бинта, глаз попытался как-то притворно улыбнуться, но помешал сильный приступ кашля. Тацуэ стонала с полураскрытым ртом, как больной щенок. В горле у нее что-то клокотало, и кровь все больше приливала к лицу.
— Во-ды! — не просительно, а скорее гневно прохрипела она.
Но сердилась она не от нетерпения, что приходится ждать, пока рука Сёдзо дотянется до стоящего рядом стеклянного сосуда с водой. Скорее казалось, что это гнев на себя саму, на свою жажду жизни. Посиневшие, пересохшие губы обхватили выступающую вперед, точно клюв, целлулоидную трубку поильника. Она пила с жадностью, и вдруг ее сверкающий глаз остановился на Сёдзо и застыл в страшной неподвижности.
Отворилась дверь. Вошла медсестра. Она была рядом, она слышала, как врач, разговаривая с Сёдзо в коридоре, сказал ему, что осталось время лишь выслушать последнюю волю умирающей. Поэтому она нарочно покинула свое место возле больной. Угадав чутьем опытной сиделки, что сейчас ей уже можно появиться, она тихо приблизилась к кровати.
После похорон Тацуэ и Кунихико, на обратном пути домой Сёдзо собирался сойти в Атами, чтобы навестить уже перебравшегося туда доктора Имуру. Узнав об этом, Таруми сказал:
— На этот раз мы тебе много хлопот причинили. Поэтому гостиницу и прочее я беру на себя. Поживи там, кстати, несколько дней и отдохни. В «Сёфукаку» (
— Тацуэ, когда ездила в Атами, тоже любила там останавливаться. И сейчас, если бы Сёдзо-сан после всего этого... возвращаясь с похорон, заехал туда, это было бы очень, очень любезно...
Смерть дочери оставила глубокую рану в сердце матери, и о чем бы она ни заговаривала, речь ее почти тут же переходила в слезы и воспоминания о покойной. Таруми же не показывал слез даже жене. Но его теплое отношение к Сёдзо, какого он раньше никогда не проявлял, скорее всего было связано с тем, что и в его душе смерть дочери оставила такой же болезненный след. А возможно, он просто был благодарен Сёдзо. Высокое положение Таруми обратило даже это несчастье в одно из его будничных, частных дел, которым он не мог уделять лишнего времени. В Фукуока примчалась только мать: Мисако, сестра Тацуэ, приехала вместе с мужем, но Маки лишь старался везде показать, что он второй зять Таруми, а все многочисленные хлопоты свалились на Сёдзо. Что же касается семейства Инао, эти богачи, относившиеся раньше к Сёдзо как к какому-то бедному деревенскому родственнику, сейчас, узнав, что он женат на племяннице Рэйдзо Масуи, сразу стали с ним любезны и даже сажали его на почетное место. Ему это было скорее неприятно. Из-за этого он даже думал не ехать в Токио на похороны. Но старший брат, позвонив из Юки по междугородному телефону, поручил ему представлять на этой церемонии всю их семью.
Ночевал он чаще у Таруми, чем у Масуи. Это было удобнее в связи с делами, которые были у него после Фукуока. А кроме того, Кимико нуждалась в нем: она все заставляла его повторять рассказ о том, как он встречал и провожал Тацуэ на аэродроме, какой оживленной она была перед посадкой в самолет, и о ее последних минутах. Всякий раз она плакала и находила в этих слезах какое-то грустное утешение. Если бы Мацуко, жена Масуи, не была такой безалаберной, возможно, она сказала бы Сёдзо, что жить у чужих, а не у родственников не принято. Но она совсем позабыла о нем и, когда он зашел попрощаться, сделала изумленное лицо:
— Как, вы уже уезжаете? — и затем добавила, что, конечно, она не может его задерживать, но лучше бы он остался еще на день-два.
