Ливень не стихал — наоборот, усилился. При каждом порыве ветра в окна как будто били волны. И самолет уже казался не летящей по небу огромной птицей, а скорее пароходом в открытом море, на который обрушился шторм. У Тацуэ болела голова, к горлу подступала тошнота. Но, как ни странно, страха она не испытывала. В голове была только одна мысль — как бы не стошнило. Зато Кунихико нервничал, не мог скрыть испуга, и его смуглое лицо было искажено, словно от какой-то физической боли. Он не обращал ни на кого внимания. Рука его крепко обвивала талию жены, спасательный пояс, надетый на Т. апуэ, напоминал какие-то странные доспехи. Но почему-то казалось, что, обнимая жену, он не столько стремится защитить ее, сколько ищет поддержки у этой хрупкой женщины. Словно ища сочувствия, он часто взглядывал на нее. В выражении его лица и в том, как он прижался к ней, было видно переполнявшее его чувство, которого он раньше никогда еще не обнаруживал. Превозмогая головную боль и тошноту, Тацуэ пыталась улыбнуться ему с искренней теплотой, потому что отчетливо ощутила это его состояние. И вдруг все ее существо восстало. Неужели смерть? Нет! Ни за что!
Раздался жужжащий сигнал вынужденной посадки. Он прозвучал, как предсмертный вопль подстреленной птицы. И самолет упал в воду. От сильного толчка Кунихико и Тацуэ резко бросило вперед. Тацуэ сильно ударилась лбом о спинку переднего кресла и потеряла сознание. В это мгновение отстегнулись застежки ремня, удерживавшего ее в кресле. А в расположенный справа от нее аварийный выход хлынул бурный поток воды. Водоворот с огромной силой завертел тело Тацуэ и выбросил наружу. Из начавшего тонуть самолета самой первой оказалась выброшенной Тацуэ. Ничего этого она не помнила, но в смутных проблесках сознания в те минуты, когда ее, как щепку, кидало по волнам, она слышала голос мужа. Он звал ее почти так же, как это слышалось ей сквозь сон несколько дней назад в спальне в Каруидзава. Он звал: «Тацуэ! Тацуэ!»
Она хотела ответить, но голоса не было. Это тоже походило на сонное оцепенение. Она попыталась приподнять свои тяжелые, словно придавленные камнями веки, и ей показалось, что на серебряном крыле самолета, еще державшегося на воде в отдалении, сверкнуло и взметнулось кверху что-то красное, как плащ тореадора. И оттуда донесся все еще звавший ее голос: «Тацуэ! Тацуэ! Тацуэ!»
Пылающий самолет и голос горевшего в его пламени мужа — все это было сном, сквозь который до нее смутно доходили удары волн и шум дождя... Она погружалась в небытие.
Несмотря на то, что Сёдзо все еще находился в Фукуока, он почти до самого вечера ничего не знал о несчастье. И только уже отправившись на вокзал с намерением уехать домой поездом, идущим на Кагосима, он услышал, как радио в магазинчике на углу улицы передавало подробности катастрофы — видимо, уже не в первый раз. Он вскочил в такси, стоявшее на площади.
Смерть раскрыла инкогнито Кунихико, которое он соблюдал, отправляясь в Шанхай, и вызвала переполох. Немедленно примчались представители местных банков и фирм, связанных с концерном Инао. Словно соперничая друг с другом, они старались сделать все, что могли, чтобы выразить свою преданность. У входа в клинику было организовано дежурство. Одновременно это был и контрольный пункт. До приезда из Токио старшего брата Кунихико они решили никого не пускать к Тацуэ, заявляя, что она в тяжелом состоянии и навещать ее запрещено. Даже жена губернатора, которая немедленно приехала с огромным букетом георгин, едва умещавшимся в машине, была вынуждена передать букет медсестре и вернуться восвояси. Вероятно, не допустили бы и Сёдзо, если бы он не сказал, что он земляк и близкий друг супругов, специально приехавший сегодня утром, чтобы проводить их.
На койке в палате лежало откуда-то появившееся атласное пуховое одеяло яркого цвета. Из-под него выглядывало что-то круглое, белое, лежащее на кирпичного цвета резиновой подушке со льдом. Это была забинтованная голова Тацуэ. Рана на лбу, от которой она потеряла сознание, была глубокой — оказалась поврежденной кость. Хотя в палате можно было поместить еще одного человека, но второй кровати не поставили — значит, Кунихико не было в живых. Возможно, его сразу отнесли в морг. Эта мысль возникла у Сёдзо, как только он отворил дверь и вдохнул специфический больничный запах. Шторы на окнах были опущены. Лампа с абажуром, в форме буддийского светильника, отбрасывала узкую полоску света на стену. Кругом стояла мертвая тишина, словно здесь уже начинались владения смерти.
Тацуэ, пока ее не подобрали, провела более двух часов в холодной воде — был конец ноября,— под дождем; у нее началась аспирационная пневмония191. Температура была высокая, и лицо больной раскраснелось. Дыхание стало тяжелым и учащенным. Она не сразу обратила внимание на Сёдзо, севшего у ее постели. Но вдруг ее глаз, видневшийся между бинтами, которые покрывали всю голову и половину лица, открылся. Взгляд ее говорил о том, что она ждала его, хотела видеть.
— Ужас какой!
Не отвечая на это, она спросила:
— Письмо читал?
- Да.
