Опять! Наложение чудовищной, травмирующей во всех, мать его, смыслах картинки из прошлого на гадкое настоящее. Опять соперничество. Упущение момента. Короткое мгновение, и…
Итог. Исход всего – невыносимая, сковывающая боль!
Я, согнутый в три погибели, снова почувствовал ЭТО. Будто еще одна часть моей души погибла. Померкла и стала тленом, развеянным по пыльной дороге, ведущей в проклятый Париж.
И я из последних сил старался не расплакаться, сжимая челюсти, которые уже успело свести, заклинить. Как тогда, шесть лет назад, когда…
Сука мелкая! Она никогда не увидит слез на глазах Джейсона Риверы, клянусь чем хотите!
Кто угодно, только не она! Может, я частично и заслужил ее мести, но она просто не ведала, что на самом деле вытворила своим дерзким поступком. На какую болевую точку нажала. Кук уколола острым осколком стекла в незаживающую рану.
Падший на асфальт я. Стиснутые зубы и скрип песка на них. Кук заставила меня как следует глотнуть дорожной пыли. Частички грязи, что неприятно щекотали нос и от которых слезились глаза.
Хер знает, что мной двигало, когда я, как полный кретин, бежал за машиной. Совершенно нелогичный и крайне унизительный поступок, если так подумать. И пришедшее чувство этой… как её… фатальности!
Новый крах. На сей раз в виде темной точки в рыже-красной песчаной поволоке. Стремительно уменьшающаяся темная Шевроле Круз. Я оказался на пятачке, который тоже будто сжимался в размере, пока я корчился от боли и судорог.
Здесь. Сейчас. Немедленно!
Закончить всё это дерьмо. Оказаться бы в месте, где духи стирают вновь прибывшим воспоминания.
Действительно, если Эдем и существует, то там правят сущности, которые могут удалить всё: хорошее, плохое. И душа человеческая тогда реально парит от счастья, получив упокоение. Потому что ад – это когда мертвец наблюдает за своей жизнью уже как сторонний наблюдатель. Он не жарится у черта на сковороде, а горит от стыда за свои поступки. Он мучится от того, что содеянное не исправить. Он видит глазами и чувствует нутром в режиме реального времени, как причинял боль и наносил обиды другим. И это длится вечно!
Уж лучше еще какое-то время бродить по моему лабиринту. Тянуть время. Не делая никому ни добра, ни зла. Просто зависнуть и наблюдать, как дряхлеешь, превращаешься в тень. Такие вот нехитрые и простые приоритеты. Не начать наконец-то пить обезболивающие, которые нельзя мешать со спиртным, а продолжить вести привычный образ жизни…
Одни и те же маршруты в моем лабиринте. Бесцельные блуждания. Точнее, поиск заготовленных темными силами бутылок с пойлом и пакетиков анаши весом в две разрешенных законом штата унции. Бухать, курить, трахаться, пока член стоит…
Плевать вообще на всех в мире. Главное сейчас – справиться с судорогами и подняться с колен. Как-то добраться до Парижа. Пережить две недели там. В месте, где придется на время выйти из комфортного забвения. Оказаться в точке, где сойдутся прошлое и настоящее.
Я не заслужил столь пристального внимания Коулмана и его коллеги-мозгоправки. Что ими двигало, когда они вышли на меня и предложили сделку? Я не знал. Секретная, мать его, информация. Но при любых раскладах я слишком много взял на себя, когда гонял мысли о возвращении в родной городишко. Никому Джейсон Ривера там не сдался сто лет в обед…
Я со всей дури дала по тормозам на узкой трассе, вывернула руль влево так резко, что машина взвизгнула и сделала лихой дрифт. Шевроле чуть не врезался в невысокое ограждение, рядом с которым был знак «Осторожно, дикие животные».
Потому что издалека он выглядел каким-то обессиленным, поломавшимся… Нет, диким зверем, что выбежал на дорогу и попал под фуру. Переломанные кости и отбитые органы. Силуэт, застывший на раскаленном пыльном асфальте. И меня съедала совесть, потому что Баффало страдал! Я ощущала это так явственно, что не могла думать ни о чем…
