Я замкнулась, пряча слезы обиды. Даже моя ненависть к Джейкобу уступала по силе тому, что я испытывала к своей матери. Она отвернулась от меня в тот день, когда мне больше всего требовалась ее помощь. Ее бегающий взгляд и напряженные плечи значили больше, чем презрение всего мира. Будь жив Чарли, он бы не отдал меня на растерзание. Он боролся бы до последнего. Фил, мой отчим, в этом смысле сильно проигрывал. Он ободряюще хлопал меня по плечу, натянуто улыбался и бурчал что-то невнятное про то, что все наладится, жизнь может сбиться с курса и не нужно бояться исправить ошибки. Я хотела сказать, что это для него все наладится, причем уже завтра, когда самолет унесет его и мать в Калифорнию. Когда я буду есть своей первый тюремный завтрак.
Я не вспоминала о суде несколько лет. За это время боль и обида не стали меньше, хоть они уже и не ослепляли. Пройдя через то, что я прошла, я обрела способность смотреть на поведение своей матери более трезво. Разумеется, речь не о прощении, но я хотя бы добралась до стадии понимания. Она не хотела подавать плохого примера. Не хотела, чтобы я думала, будто ложь все упрощает. По-своему она была права, но только по-своему. Но ложь хотя бы красива, а красота обманчива. И то и другое утешает, смягчает раны, нанесенные правдой и уродством.
Подумав о красоте, я вспоминаю Эдварда. Вряд ли я еще раз его увижу. Если то, что происходит, не галлюцинация, и я не умерла, я вряд ли смогу выбраться обратно.
За аркой следуют пустые комнаты. Как поставленные в ряд кубики. Череда переходов и порогов. Голые стены: светло-желтые и синие. Ни единой статуи или других украшений. Гладкие полы и потолки без ламп. Разбираться, откуда исходит свет, нет никакого желания. Вероятно, у него тот же источник и та же природа, что у света в моей башне. Вероятно, этому нет объяснения.
В новой комнате стоят три зеркала. Можно пойти дальше, в стене справа видна арка, но я уверена, что впереди меня не ждет ничего, кроме пустых стен. Зеркала же вызывают бурление в голове, какое-то копошение средь нервных клеток, как будто я о подобном читала, или видела, или мне об этом рассказывали.
Зеркала одинаковые. По виду не очень новые – блеск тяжелых медных рам нарушают пятна потертостей и царапины. Я внимательно разглядываю сначала одно, потом другое, подхожу к последнему. Понимая, что терять нечего, прокусываю палец и даю капле крови упасть на блестящую, как лезвие клинка, поверхность. В сказках это срабатывает. В сериалах тоже. В жизни результата нет. Если не считать за таковой боль в раненой руке. Кровь некрасивым пятном растекается по зеркалу. Стекает вдоль длинной стороны. Проходят минуты, я напряженно вглядываюсь в глаза отражению. Но зеркальному двойнику мне нечего сказать.
- Ты подлая сволочь, - кричу я.
С силой хватаюсь за раму и опрокидываю стоящее рядом зеркало. Потом второе. Звон осколков звучит как музыка. Он наполняет мертвые скучные стены жизнью. Десятки ярких бликов разбегаются в стороны. Последнее зеркало, когда я подхожу вплотную и протягиваю руки, внезапно оказывается мутным. В нем стою я и не в полной мере я. Сквозь густую пелену тумана на меня таращится состарившаяся копия Беллы. У нее седина в волосах и обвисшая кожа на шее. В скрюченных руках старуха держит книгу. Поймав мой взгляд, она понимающе кивает. Ее глаза улыбаются, на щеках проступают ямочки. Больно наблюдать за тем, как твоя собственная улыбка расцветает на морщинистом, едва узнаваемом лице. Показав ряд истончившихся, но все еще неплохих зубов, старуха швыряет в меня свою книгу. Вообще-то, я понимаю, что отражение не может причинить вреда, поэтому не делаю попыток пригнуться. За свою беспечность я получаю ощутимый удар по голове. Книга звонко падает на пол. Держась за разбитый лоб, я в недоумении смотрю на старуху. Она смеется уже во всю силу, из выцветших глаз текут слезы, а потом туман в зеркале рассеивается и абсолютно чистая поверхность снова отражает мои грязные руки, рваное платье и удивленную физиономию.
Нагнувшись, подбираю книгу. Это дневник в приятной на ощупь кожаной обложке. Первая запись датирована завтрашним днем. И сделана она моей рукой или тем, кто подделал мой почерк. Буквы имеют хорошо знакомые особенности: чуть корявые и рыхлые. Психолог, изучившая мои записи, со знанием дела называла меня несобранной и нерешительной. Поскольку я не хотела с ней общаться, ей приходилось вытягивать сведения из букв и моей манеры одеваться. И что бы она сказала сейчас? Что ее пациентка сошла с ума? Что вновь хочет причинить себе вред, разбивая зеркала? Что придумывает несуществующих людей и предметы? Шла бы она на хрен.
