Самое удивительное, что мне нравилось ощущать этот гнев. Разрешая себе нестись неведомо куда на гребне его темной волны, я испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение. Каждая клеточка моего тела сладко трепетала в предвкушении бури, и точно так же сладко дрожал окутывающий меня воздух, словно он был продолжением меня самого. Никогда прежде мне не было так хорошо, как ни дико это звучит.
Цыганки так и не почувствовали приближения беды. Они не сменили курса. Спешили мне навстречу, бормоча что-то несусветное про мою счастливую судьбу и своих голодных детей.
– Так ты гадалка, милая? – шепотом спросил я у самой крикливой из них, сам поражаясь нежному трепету своего голоса. – Какая же ты, к чертям собачьим, гадалка, если свою собственную смерть проглядела?
Я не стал плевать в цыганок, хотя мой яд мог бы убить их мгновенно. В тот момент мне казалось, что я получу слишком мало удовольствия от столь примитивной процедуры. С невероятным наслаждением, словно бы потягиваясь до хруста в суставах после хорошего сна, я протянул к ним руки. Предплечья, оказывается, были уже сплошь покрыты длинными темными шипами. Откуда-то я знал, что каждый шип не менее ядовит, чем моя слюна; вот только вонзать их в чужое тело было бесконечно приятно. Никогда в жизни не испытывал ничего подобного.
Мертвая цыганка осела на песок, стала кучей грязного вшивого тряпья. Это не метафора, трупа на песке действительно не было. Только яркие, в клочья изодранные тряпки. Человеком там и не пахло, – мог бы и раньше догадаться. Здесь вообще не было людей, только наваждения, одно другого гаже.
Шумные подружки моей первой жертвы немного замешкались, но я не стал ждать, пока они доберутся до меня, а сам устремился им навстречу. Левая половина моего рта расползлась в сладострастной улыбке, а правая оставалась бесчувственной и неподвижной, словно мне сделали укол новокаина. Хвала Магистрам, что никто не предложил мне посмотреться в зеркало. Вряд ли симпатичному сэру Максу из Ехо могло бы понравиться это зрелище.
Через несколько секунд все было кончено. Малопривлекательная композиция из разноцветных лоскутов осталась валяться на песке, а я отправился дальше. Туда, где на фоне серебристо-белой воды темнели силуэты других наваждений, испоганивших мой прекрасный безлюдный Мир. Откровенно говоря, сейчас я не простил бы этого и настоящим людям. Я намеревался убить всех, кто встретится на моем пути, а уж из какого материала вылеплены их несуразные тела – дело десятое.
Самым невероятным ощущением оставалась звенящая дрожь пространства вокруг моих рук, сладкая и мучительная одновременно. Чудовищные шипы исчезли, но я не сомневался, что они появятся вновь, как только я доберусь до первой жертвы.
Я заранее знал, какое зрелище откроется мне возле воды. И все же, когда подошел достаточно близко, чтобы разглядеть детали, у меня перехватило дыхание – это уж слишком! На светлом песке моего пляжа собралось все, что я когда-то ненавидел – бессильной, мимолетной, неосознанной, но мучительной ненавистью. Безобразно толстые тетки в ярких купальных костюмах, с нагревшейся на солнце пищей в пластиковых пакетах и их тонконогие пузатые спутники, вяло сосущие теплое пиво из раскаленных бутылок. Малиновые от солнечных ожогов девицы в сползающих бикини, с противными кусочками бумаги на облупленных носах и их кривоногие кавалеры в тесных, вонзающихся в тело, плавках. Пьяные подростки, грузные дядечки в семейных трусах, крикливые старухи…
Я вдруг вспомнил один из походов на пляж вместе с родителями. Мне было лет пять или того меньше, – ужасный возраст, когда уже начинаешь осознавать абсурдную абсолютную зависимость от воли окружающих тебя взрослых, а стратегия «партизанской войны» с ними еще не продумана. Ничего особенного в тот день, насколько я помню, не случилось, но вернувшись домой, я тихонько спрятался в кладовке и ревел там, в полной темноте, уткнувшись в пропахшую нафталином полу старого пальто. «Я не хочу быть большим! Заберите меня отсюда!» – повторял я сквозь слезы, обращаясь неизвестно к кому, испытывая дикий ужас при мысли о том, что дальнейшее пребывание среди этих опасных уродливых существ превратит меня в их подобие: у меня вырастет живот, побагровеет лицо, а потом… потом я, разумеется, умру – а что же еще мне останется?! Черная магия человеческого мира, мятежным Магистрам и не снилось.
– Какая роскошная идея, – прошептал я. – Не знаю, кто решил загадить мой прекрасный Мир этим человеческим мусором, но это действительно великолепный подарок: дать мне возможность убить их всех, за один присест!
А потом я учуял знакомую сладковатую смесь пляжных запахов: человеческий пот, солнцезащитный крем, крепленое вино, вареные яйца, – и окончательно утратил человеческий облик. Это не метафора, а констатация факта. Вряд ли существо, которое вихрем носилось по светлому песку пляжа, было человеком. Его (мои?) руки, превратившиеся невесть во что, рвали в клочья розовую и шоколадную плоть. Ему, мне, нам – было чертовски хорошо.
