Ми-и-ё-ё деловито сложила руки на коленях. Ее платье было в серых грязных разводах. Ткань напоминала снег, запятнанный бензином и дорожной солью. Я так и не понял, откуда взялась эта ее страсть к платьям. Ми-и-ё-ё упоминала, что я сам достраиваю ее образ. Неужели я одел ее в это платье? Одна вещь радовала – черное наконец сменилось на белое.
Ми-и-ё-ё поправила подол и продолжила:
– Отсутствие детерминизма в поведении мельчайших частиц – частиц многовариантности – и сложность в совмещении их логики с логикой мира классической физики делает вопросы существования более щадящими. Многовариантность больше, чем квантовые сценарии поиска. Подобное находит отражение и в мышлении. Не позволяет железно-прямо рассчитать траектории мысли, дает надежду на то, что механизмы вселенной останутся загадкой и будут подпитывать страсть к познанию и творчеству. Многим людям хочется детерминизма, хочется проследить механизм каждой эмоции, каждой мысли, скрупулезно отслеживать тенденции и последовательности, вгрызаться в живой код. Это неплохо, но иногда настораживает. Я сделала все, чтобы люди не упивались детерминизмом, но и все для того, чтобы жизнь не была подвластна лишь случайности…
– Да ты прям святая! – не удержался я.
Мне опять захотелось выплюнуть свою ярость, словно выбитый окровавленный зуб. К чему опять все эти резервы гибкости с частицами многовариантности? И… квантовые сценарии… чего? Наверное, Ми-и-ё-ё читала мысли преимущественно странноватых эрудитов. На это прозрачно намекали речевые конструкции. Переваривание эмоций и невербальных средств общения давалось ей, очевидно, куда сложнее, чем наука и философия.
– И все-таки я не святая. – сказала Ми-и-ё-ё как-то по-новому, будто со свистом внутри нее пронеслась боль и этот звук примешался к словам. – От скуки я насоздавала проблем. Щедро рассыпала по лаборатории миры, в которых со свободой воли и передвижения не все так ладно, как у вас. Они тоже состоят из частиц многовариантности, но здесь приходится активно пользоваться резервом гибкости. Мир неустойчив, и его постоянно нужно редактировать, и еще, ваши программисты сказали бы: обучать. От странных, порой резко меняющихся законов страдают жители миров. Да и сферы мультивселенных я умудрилась столкнуть, нарушив принцип информационной гравитации и перемешав некоторые души, но это особая история…
– Перемешать души… Звучит так, словно крупа рассыпалась, – не удержался я.
– Я уже исправила все, что могла. И… Думаешь, я просто так пропадаю с тобой в доме грез? Ответственность за тебя и за содеянное – это одно, но ведь есть что-то еще. Уж лучше вгрызться в тебя, чем ощущать свою одинокость там, среди сгустков. Ты ошибаешься, считая меня совсем бесчувственной. Я… У меня есть «я». И знаешь сколько проблем это создает?
Ми-и-ё-ё совсем разгорячилась. Она говорила достаточно монотонно, но под этой монотонностью неумело скрывался нарыв – я это чувствовал.
И тут меня пробрал хохот. Ироничность ситуации то успокаивала, то возбуждала, но не вызывала уже голодной до действий ярости.
– Ты такая же… хах… ненормальная, как и я? Несмотря на то, что создала этот дикий дивный мир? Мир, продуманный до таких мелочей… Каждая мутация, каждый полет птицы на юг, каждый вдох и выдох, каждый безумный бег нервного импульса, каким-то образом подпитывающий страхи и идеи… И все это ты? Такая как есть… Растрепанная, умеющая только вздыхать да… Раньше я и помыслить не мог, что буду разговаривать так с богом…
– Я уже сказала, что богом тут и не пахнет. Я всего лишь сгусток, который создан для плетения. Кто знает, кто создал меня саму? А ты всего лишь человек, и тебе простительно срывать на мне злость. До тех пор, как человеческое во мне не проснется и не зарядит тебе хорошую оплеуху.
– Ты делаешь прогресс, – я посмотрел на Ми-и-ё-ё пристально и отметил про себя: «боже ж ты мой, она действительно все больше похожа на человека».
Я встал на ноги, шатаясь, и протянул Ми-и-ё-ё руку:
– Думаю, нам больше нечего делать на чердаке, – и, немного подумав, добавил: да и вообще, к черту чердаки! Расскажи про эти свои миры, пожалуйста…
***
В ярко-зеленых глазах Ми-и-ё-ё блеснуло любопытство. Это означало: она запрыгнет на подоконник, в задумчивости пошевелит ногой и начнет допрашивать с пристрастием. Она все больше напоминала Риту.
– У тебя в кармане лежит одна вещь.
– О чем ты? – я нехотя поднял голову.
А ранее до боли в шее, упорно, склонялся над бумагами. Боль в шее посоветовала оставить Ми-и-ё-ё, как тревожный звоночек – мол, хватит писать, пройдись по саду и лесу, учись манипулировать домом грез.
Я отодвинул стул от рабочего стола и засунул руку в карман. Сложенный вчетверо листок бумаги. Ну точно же! Если бы я был человеком, то устало вздохнул бы. Но (месяца?) существования в изощренном вакууме сделали свое дело – реакции стали более подконтрольными и выверенными.
Я повернул голову к окну. Ветер шевелил легкие занавески, словно они были призраками огромных мотыльков, тянувшихся к невидимому свету в глубине комнаты. Ветер вернулся. Он впархивал ко мне в гости, как и Ми-и-ё-ё.
