Когда я в последний раз пришел к отцу, он выглядел нелепо: сильный, статный в зрелости, близорукий и сутулый в старости он вызывал жалость. Надтреснутую жалость. Через ее трещины просачивалась ненависть. Отец смотрел на меня ушиблено, словно просил прощения взглядом. Сеточка морщин вокруг глаз и роговые очки делали его непохожим на себя прежнего, заставляли жалость насильно вгрызаться под сердце. Он скорее напоминал рассеянного доброго профессора из фильма. Но он не такой. По крайней мере, не был таким. И должен помнить об этом до конца своих дней. Отец провел меня на кухню, разлил нам пиво по стаканам и рассказал про опухоль в голове. Я промолчал. Сильный внешне и мятежно-неустроенный внутренне в молодости, теперь он рассохся, разладился и готов был на исповедь. Я это чувствовал каждой клеточкой. И именно поэтому я встал, бросил пресное «прости» и оставил отца наедине с бутылкой.
Мы больше не виделись до самой его смерти.
Я посмотрел на чердак, трансформировавшийся в коридор памяти, так, будто делал это в последний раз.
Пора кончать с этой вредной привычкой бежать сюда ужаленным кем-то или чем-то.
Пора кончать и с тем, кто всю жизнь позволял себя то жалить, то жалеть.
Если мои струны отвечают за формирование окружающей действительности, то у меня есть для них задание напоследок. Попытка – не пытка. Пытка – существование.
***
Струны, черт возьми, как вами пошевелить, как заставить реальность плыть и принимать нужные формы? Я лежал на полу чердака с закрытыми глазами – нужно было сосредоточиться. Вот он я, со всеми воспоминаниями и заморочками, вот моя пустота, забранная во что-то веское, ощутимое, словно воздух в стеклянной банке. Протягивай руку и утешительно гладь по стеклу или разбей, но больше никак не поможешь. Пустота живуча.
Где же дурацкие струны?
Нащупать струны, завибрировать, заставляя мир рвать меня на куски. Как пламя рвало частички воспоминаний на чердаке, когда отец поджег мамины фотографии. Пламя? А что – неплохая идея. Можно попробовать призвать огонь. Ветер не получилось, но пламя это другое. Оно только уничтожает, а уничтожать легко. Вот и посмотрим, насколько я человек. Правда, задокументировать результат не получится. Даже мысленно.
Я попробовал ощутить внутри вибрации или голод до информации – конструктов, как говорила Ми-и-ё-ё. Как же выглядят, ощущаются эти струны? Выглядят ли они вообще? Ощущаются-то однозначно, иначе как на них настроиться?
Может быть, ярость поможет? Уж ярость – надежная сила. Никогда не знаешь сколько внутренних ресурсов, сил нужно будет потратить на доброе дело, да что там, на один добрый взгляд. Но ярость – только свистни, и она тут. Недавно я чуть было не ударил Ми-и-ё-ё. Что я чувствовал тогда?
Сжать бы пальцы на ее шее и хорошенько потрясти. Вздумала тренироваться на мне? Ну так на, жри мое нутро, забирай! Оно мне самому противно. Но сначала я посмотрю, что у тебя внутри. Где же ты?
Упругое движение в душе – словно натянули внутри тетиву лука – и последующее за ним желание выгнуть грудь, тянуться к наполненному. К тому, от чего можно оторвать кусочек.
Я открыл глаза и вздрогнул.
Ми-и-ё-ё смотрела на меня сверху. Она была в длинном белом платье, словно невеста.
Я приподнялся на локтях и заглянул в лицо существу. Собрал волю в кулак, медленно встал на ноги, и голодные струны, как стая разъяренных собак, вцепились в конструкты Ми-и-ё-ё.
***
Чердак горел. Языки пламени смахивали рукописи с полок, рисуя пепельные узоры на деревянном полу. Мы стояли напротив друг друга, словно два мага, мысленно кидающиеся заклинаниями. Огонь расползался по чердаку неестественно медленно, но дым раздражал глаза, что подкрепляло веру в мою способность манипулировать окружающей реальностью и подстегивало усилить хватку. Я выработал тактику: цепляться за конструкты Ми-и-ё-ё, а затем резко бросать это дело, подбрасывая мысленно дрова в огонь.
– Боишься за свои конструкты?
Пепел с дымом бросились мне в глаза, вынуждая прищуриться.
– Я не люблю, когда меня читают, – тихо сказала Ми-и-ё-ё.
– А я, я, думаешь, люблю?
Я бросил ее конструкты: терял контроль над реальностью. Похоже, тут с Ми-и-ё-ё не справиться – еще немного, и разворошенный мной огонь совсем издохнет, напоминая о себе лишь резким дымом. Я протянул вперед руку, боясь, что Ми-и-ё-ё незаметно подберется слишком близко. И одновременно остервенело бросился на ее конструкты. Я уже понял алгоритм: внутри словно натягивается тетива лука (она и есть струна?) и тебя кидает в мир образов, на которые ты нацелился. Их, эти образы, можно срывать, словно налитые яблочки с дерева, откусывать по кусочку и пережевывать до появления более целостного понимания. Ярость позволяла проделывать это быстро, отточено и без заминок, словно я был лучником, целящимся во врага, ненависть к которому мне долго и упорно прививали.
– Из меня получился чахлый человечек, – кажется, Ми-и-ё-ё кашлянула, – но дома грез – родная стихия. Поэтому бросай пожар.
