Ладья полностью

Смотритель настоял на том, чтобы они пообедали в общей столовой, и когда Мифани попросила возможности уединиться, неуверенно извинился и вышел. Снаружи двери остались ядовитая пешка и двое из почетного караула, а еще трое телохранителей повисли за окнами на альпинистских веревках. По настоянию Мифани они расположились лицом к улице.

– Возможно, – ответила Мифани.

– А он из вас?

– Хочется думать, что нет.

– Он понял, что вы потеряли память? – спросила Ингрид как бы между делом.

Мифани ошеломленно посмотрела на секретаря. Она смотрела только на Ингрид, словно весь остальной мир перестал для нее существовать.

– Полагаю, мне следовало этого ожидать, – сказала Ингрид. – По Ладейной ходят слухи, что вы теперь умеете получать контроль над телом, не касаясь к нему.

– А сама ты не заметила? – спросила Мифани. – Я же на глазах всего Правления заставила человека ранить себя ножом. – Она произнесла это со сталью в голосе, надеясь этим внушить мысль, что при желании могла бы сделать то же самое и с Ингрид. Правда, секретарь в этот момент держала ложку супа, но Мифани чувствовала, что может импровизировать.

– Ну не забывайте, я задыхалась, пока носилась в облаке, которое выпустил слон Грантчестер, – заметила Ингрид.

– Разумеется, – кивнула Мифани.

Повисла пауза. Мифани ощущала неловкость, а Ингрид будто была вполне довольна собой, хотя мышцы ее совсем не двигались.

– Так вот, об этом моменте, что ты упомянула…

– Вашей амнезии, – уточнила Ингрид.

– Да, об этом, – подтвердила Мифани. – Хотя я и предпочитаю не считать ее таковой.

– Вы предпочитаете не считать полную потерю памяти амнезией?

– А что, звучит неоправданно?

– Я просто стремлюсь к точности, ладья Томас, – сказала Ингрид.

– И все равно ты называешь меня ладьей Томас, – указала Мифани.

– Вы сами называете себя ладьей Томас, – заметила Ингрид.

– Давай не будем заострять внимание на мелочах, – сказала Мифани. – Давно ты это поняла?

– С того вечера, как зашла в кабинет и увидела, что ладья Мифани Томас свернулась на полу калачиком и, вся в слезах, бормотала что-то о том, как чувствует, будто ее воспоминания испаряются. – Мифани смотрела на секретаря, разинув рот. – То была другая Мифани Томас, разумеется, – милосердно добавила Ингрид. – Та, которая была вами до вас.

– Угу, – проговорила Мифани.

Ингрид невозмутимо взглянула на нее и тяжело и протяжно выпустила из легких весь воздух, который смогла.

– Очень хорошо, – сказала секретарь. – Вот как это случилось.

Было уже поздно, и Ингрид сердилась из-за того, что до сих пор находится в лифте Ладейной. Ее старшая дочь Эми прибывала на поезде из Йорка – на выходные из университета, – и Ингрид не терпелось вернуться домой. И только выехав с парковки и обойдя ночных протестующих, она вспомнила, что оставила дочкин подарок в ящике стола. Последняя капля раздражения этого чрезвычайно долгого и отвратительного дня.

Сначала пришлось заминать побег гарпии в центре Сток-он-Трента. Потом в последний момент обнаружилось, что доклад премьер-министру содержит ряд существенных ошибок и должен быть перепроверен в мельчайших подробностях. Ингрид чувствовала себя виноватой, оставляя Томас одну в офисе, но ладья еще просматривала последнюю редакцию доклада и, зная о приезде Эми, отпустила свою помощницу.

– В самом деле, Ингрид, иди, – сказала Томас. – Я уже почти закончила. Я сама отдам его посыльному, и он отвезет бумажную копию на номер десять[21]. Потом поднимусь в квартиру и переночую там. Ты же отпустила мою машину, верно?

Ингрид с улыбкой кивнула.

– В таком случае доброй вам ночи, ладья Томас, – пожелала Ингрид. – И постарайтесь отдохнуть на выходных.

– М-м? – спросила Томас, уже вновь погрузившаяся в доклад. – Ах да. Ты тоже, Ингрид. Хорошо тебе провести время с семьей.