— Мне тоже так показалось… Вот был на кухне только что и привиделось…
— Ну так откуда же ты узнал?
— Не знаю…
— И не мучайся дурными вопросами. Знаешь — и всё.
— Послушай, Ферапонт, я вот спал, и привиделось мне, что…
Филипп Аркадьевич в точности изложил всё, что ему приснилось.
— Всё верно. Пока твоё тело отдыхало, ты смотался в Мюнхен. Я тоже там был. Это ведь я увёл сосиску у каплоухого.
— Н-но… Это же невозможно!
— Но ведь ты же был там! Значит возможно.
— Мне приснилось.
— Да? А кто держался за конец в кухне, чтобы не обмочить штаны после баварского пива? Ты или я?
— Это не доказательство. Может быть это естественный отход организма.
— В таком количестве и в такое время? Никогда! У тебя же здоровый организм. И функционирует он у тебя исправно. Ты просто не хочешь верить самому себе!
— Меня учили, и это, в общем, логично, что нельзя попасть по шкале времени назад, до своего рождения. Не можешь же ты, скажем, повстречаться со своей прабабкой! И вообще, время не идёт вспять!
— Ты в этом уверен? А как же твоё присутствие в пивной? А может твоя логика ущербна! Что же касается прабабушки… Извини, но стать отцом своего прадеда я вполне могу. Почему-то сколько угодно случаев, когда становятся отцами своих внуков и даже дядей! А вот встретить за триста лет до своего рождения свою хорошенькую прабабку и родить от неё свою прамать, так это не логично! Детский сад! Всё возможно. И побывать до того, и двигаться со скоростью большей скорости света. Также и с будущим. Можно и туда попасть, но в силу отсутствия у тебя знаний о будущем, тебе там просто делать нечего. Да и возвращаться оттуда обратно уж очень грустно. Как из командировки в Европу. Кстати, ты меня сам натолкнул на мысль: если хочешь в прошлое — айда в глубинку, в будущее — лети в Австралию. Это самый простой способ. Без изъятия тела из пространства и настоящего времени. Однако мы с тобой заболтались. По-моему мы пришли с Мариэттой, чтобы подготовить твоё тело к завтрашнему рабочему дню. Не так ли?
— Т-так, — нерешительно ответил Филипп Аркадьевич.
— Ложись на тахту. Мариэтта тебя обследует.
Филипп Аркадьевич покорно опустился на тахту. Мариэтта следом мягко вспрыгнула, и осторожно ступая, прошлась принюхиваясь по всему телу, как бы ощупывая все болезненные места.
— У тебя ничего страшного нет. Утром будешь бодр и здоров. Я тебе принесла травки. Запаришь и откушивай их вместе с отваром. А ссадины на лице мы сейчас уберем. Закрой глаза. Я тебе их залижу.
Филипп Аркадьевич покорно подчинился.
Шершавый язычок Мариэтты стал тщательно массировать синяк под глазом. Неприятных ощущений такой массаж нисколько не вызывал. Напротив, стало покойно и приятно.
Минут двадцать спустя, Мариэтта закончила процедуру и приказала ему по-йоговски стать на голову. Что он безропотно и сделал, хотя раньше никогда такое упражнение не исполнял. Затем Мариэтта усадила его в позу лотоса, отчего Филиппу Аркадьевичу показалось, что его ноги вывихнули из тазобедренных суставов, и приказала сделать глубокий вдох с задержкой выдоха.
— Теперь откушай отвар, расслабся и в постельку. Мы с Ферапонтом побудем с тобой до утра.
Утром Филипп Аркадьевич чувствовал себя бодрым, будто помолодевшим лет на десять. Глянув в зеркало, он не обнаружил никаких следов синяков и ссадин. Здоровый, и не отягощённый неприятными ощущениями, с покойным и не озабоченным ничем умом, человек склонен не думать о неприятных вещах, случившихся с ним ранее или предстоящими.
Дежуривший в кухне Сидорович, остолбенел, не обнаружив никаких следов физического воздействия на лице Филиппа.
— Как это, Филипп? У тебя же вчера морда была побита, а сегодня как бы и ничего не было, — в растерянности заметил Сидорович.
— Это вам почудилось. Пить меньше надо.
— Э-э! Я вчерась не пил. Брюхом маялся. А ты вот, вроде, как после попойки был. По духу услышал. Хоть я и стар, а нюх не утратил. Что ты меня за придурка держишь.
— Сколько я вам говорил, Сидорович, не употребляйте этот тюремный жаргон. И так русский язык испортили вконец.
— А это и есть русский язык. Я правильно говорю. Как все. Не ндравится ему тюремный жаргон, — ворчал Сидорович, — Скажи спасибо, што не сидел. А то ещё и не поздно. Тогда спасибо мне скажешь за науку. Тюрьма да лагерь — это передовая, можно сказать, строительства социализма! А то ты всё пишешь. Кирку или тачку в руках не держал. Вот это — работа. Пол страны работает, пол страны охраняет.
— Значит вы считаете, что те, кто работает головой — не работает?
— Вестимо. Разве ж это работа?
— А у вас разве была работа? Вы ведь тоже не тачку возили, а охраняли.
— Ого-го! Ещё какая работа! Я ж охранял преступников. Врагов, можно сказать, народных. Каждую минуту на грани смерти! В любую тебе стужу. Это тебе не тёплый кабинет!
— Так почему бы вам не поменять было работу на тёплую, в кабинете?
— Што ты не понимаешь? Науку надобно было пройти! Либо лапу иметь.
— Так в чем же дело?
— А я слаб в науках. Не дано. И лапы не было.
