— На, пэй! — протянул он бокал охраннику, только что расставшемуся с рубахой. Тот подобострастно принял бокал и поднёс к губам. Охранник рухнул на траву и через секунду затих с открытым ртом и остекляневшими глазами. За столом воцарилась тишина. Слышен был лишь хруст плода, размалываемого зубами Камо.
— Ти подлец, Коба. Гдэ твой друг Серго? Ти его убил. Гдэ твои друзья Камэнев и Зиновьев? Ти их убил. Гдэ Лэв Троцкий? Ти его убил. Гдэ, наконец, Авэль Энукидзэ? Он любил тэбя, как брата! Ти убил его! Ти бальшой подлэц, Коба. Ти — хуже Каина! Ти думаеш Бога нет? Я тоже так думал. Ти думаеш обманеш судьбу? Нэт! Очэнь скоро ти залэзэш в нору от страха, как трусливый шакал, и наложыш полные штаны. Гитлэр придёт сюда, к Москве, на Кавказ и на Волгу! Ви вдвоём зальёте Эвропу кровью. Сначала Гитлэр прэдстанет пэрэд Судом, а потом ти-и! Ти будэш корчиться в прэдсмэртгых муках один и нэ будэт у твоего смэртного ложа ни друзэй, ни родственников. И ти, Лаврэнтий, умрёш в тот же год, как собака. Тэбья пристрэлят твои же нукеры. На всэх вас кров миллионов. Мнэ стыдно, что я вам помогал.
— Успокойся, Камо. Все видят — ти немножко больной. Пей, кушай, ми тебе рады.
— Скажи, Коба, зачэм ти засушил, как инжир, Старика? Зачэм ходиш по его гробу? Нэхорошо. Так люди нэ поступают. Что сказала твоя мать пэрэд смэртью? — «Лучше бы ти стал священником, Сосо». — Правду сказала старая Кэте. Бэдная жэнщына. Родила такого мэрзавца, многожды Каина!
— Нэ трогай мою мать, Камо! Прошу тэбя! Ти больной. Всэ это знают. Я тебя прощаю. Ти никогда не был политиком, тебе многого нэ понять. Иди к себе и спи спокойно. Испортил, понимаеш, такой хорошый вэчер. Ради вэликой цели ми приносим жэртвы, Камо. Рэволюция бэз жэртв не бывает. Так учил великий Лэнин. Разве нэт? Разве на эксах ти не бросал бомбы? Разве не убивал? Не калечил людей? Массы должны иметь врага. Должны иметь трудности. Только в борьбе можно достичь цели. Диалектика! Ти знаеш, что такое диалектика?
— Нэт, Коба. Я только послэ рэволюции толком научился читать. Ти это знаеш. А за свои грэхи я нэсу наказание.
— То-то! Иди, Камо, иди. Иди туда, откуда пришол. Всё равно прав я! — «Учение Маркса бэссмэртно, потому что вэрно». — Это сказал Старик Наука выше Бога! Я нэ боюсь Бога!
— Хорошо, Коба. Я ухожу. Мне тэбя жалко. Пропадёт твоя душа. Прощай.
Камо поднялся и скрылся в кустах. Из кустов послышался шум борьбы, и растерянный охранник вывалился на поляну с порванной рубахой своего мертвого товарища.
— Цх… Такой вечер испортил… Очень бальной человек. — попыхивая трубкой в задумчивости сказал Сталин. — Лаврентий, ти слышал, что сказал Камо? Когда ты закончиш чистку Красной Армии от гытлеровских агэнтов? Это очень важно. Нам нужно обэзвредить их агентуру накануне войны. Эсли надо — обменяй гэрманских антифашистов и коммунистов на нужные сведения. Настоящие сведения. Понял?
— Понял, товарыщ Сталин. Всё будэт сделано!
— Я на тебя надеюсь… Разлей вино. Будь тамадой, Лаврентий.
Берия с готовностью разлил вино по бокалам. Бледные собутыльники застыли молча в креслах, украдкой поглядывая на остывающий труп охранника. Михаил Иванович нетвёрдой рукой промокал платочком вспотевший лоб, Вячеслав Михайлович икал, у Лазаря на белых штанах расползлось мокрое пятно с лёгким оттенком перезревшего гороха, и исходивший от него дух давал повод сомневаться — застолье ли это или пристанционный сортир.
— Лазарь, ти опять съел что-то несвежее. Придётся расстрелять начальника распределителя. Это покушение на жизнь и здоровье вождя. Правильно я говорю, Лаврентий?
— Правильно, товарищ Сталин! Нэмэдленно прыму мэры!
— Иди, Лазарь домой, лечись. Видите, болеть стал животом человек После взрыва храма Хрыста началось. Жалко. Хороший товарищ. Беречь нужно хороших товарищей.
Так что же ты молчиш, Лаврэнтий? Кто тамада? Ты или я?
— Вы, товарищ Сталин.
— Нэт, Лаврентий. Я тебя назначил. Скажи хорошее слово.
Лаврентий встал и произнёс тост:
«Друзья! Ничэго нэт крашэ и крэпчэ настоящэй мужской дружбы. Эсли эта дружба скрэплэна вэликой идеей и кровью врагов — она вдэсятэро прочнее. Эсли эта идэя воплощается под мудрым руководством вэликого нашэго вождя, горячо любимого товарища Сталина, — каждый готов принести себья в жэртву эму, нашэму любимому вождю. Солнцэ эго мудрости освэщает путь народам мира к свэтлому будущему. Так выпьем жэ за то, чтобы это солнцэ вэчно нам свэтило и указывало путь впэрёд!»
Компания выпила. Закусила несмело виноградом и персиками. И только потом румянец окрасил их щёки, руки перестали дрожать, послышались голоса, одобрявшие прекрасный тост.
— Клим, возьми гармошку. Сыграй. Ныкыта, танцуй!
Ворошилов рявкнул басами и заиграл гопака. Никита пошёл плясать вприсядку, лихо выбрасывая из-под себя ноги.
