Помимо того негативного образа совслужащего, который рисуют нам «письма во власть», в деревне существовало и иное отношение к работникам сельсоветов, которое проявлялось порой в виде жалости и сострадания к ним. Так, при обсуждении представителя Еркомского сельсовета А. Т. Кокорина при чистке соваппарата в 1930 году местные крестьяне характеризовали его довольно доброжелательно: «Семья большая со всем не уладить. Посади любого, все равно будет то же. В теперешнее время сельсовету работы хватает <…> Есть конечно много плохого как председателю [сельского] е[овета]. Огороды не загорожены, лес не сплавлен и т. д. В части коллективизации со стороны его много было сделано хорошего»[388]. О таком же отношении говорит оценка, данная в одном из частных писем того времени: «…братан Василий Терентьевич. Он служит в сельсовете счетоводом и уведомляет вас о том, что жизнь самая тяжелая»[389]. Подтверждает такое жалостливое отношение и одна из частушек того времени: «В сельсовете оклеили не шпанерой а кулькам / у Советской то у власти нету пуговки к порткам»[390]. Вероятно, односельчане понимали, что низовые совслу-жащие в большинстве своем, так же как и они сами, стали жертвами антикрестьянской политики государства. Факты подобного сочувствия крестьян к работникам сельсоветов — на материалах своего региона — отмечал тульский историк А. В. Федотов[391]. Однако единичность подобного рода крестьянских оценок не позволяет нам сегодня сделать далеко идущих выводов, тем не менее сомнительно, что основным своим врагом крестьяне считали служащих сельсоветов[392].
Вместе с тем следует иметь в виду и то, что в 1930-е годы значительно изменяется система властных отношений на селе. Из социального пространства деревни исчезают отдельные институты, господствующие в 1920-е годы, например, община. В этот период массово и в ускоренном темпе создаются колхозы, которым также были свойственны определенные административные функции. В то же время и сами сельсоветы существенно изменяются. Из органов, тесно связанных с крестьянским миром, они все более превращаются в основного проводника антикрестьянской по своей природе государственной политики в отношении деревни. Соответственно менялись и управленческие практики. Эти судьбоносные перемены в мироустройстве деревни не могли не коснуться каждого отдельного ее жителя. Рушились привычные представления о функционировании власти на селе. Новшества противоречили существовавшим традициям. Возможно, это обстоятельство также может отчасти служить объяснением того недовольства, а порою и гнева в отношении местной администрации, критики ее пороков, которые мы так часто обнаруживаем в политическом дискурсе северной деревни.
Значительно меньше в источниках сохранилось сведений, содержащих информацию, связанную с представлениями крестьян о чиновниках районных органов власти. Многие качества районного работника в крестьянском сознании были сходны с представлением о служащих сельсоветов. В большинстве случаев жители села отзывались о них также нелестно. «Районные работники ничего не понимают, головотяпят», — говорил о них один из жителей Черевковско-го района Михаил Воронов[393]. Так же как и в отношении служащих сельсоветов, крестьяне жаловались на несоблюдение чиновниками РИКов и других районных организаций норм советской законности и постановлений вышестоящих органов[394]. Так же как и представителей сельской администрации, крестьяне обвиняли их в административных методах работы и грубости. В 1937 году выступавшая свидетелем по делу о «вредительстве» в сельском хозяйстве Междуреченского района жительница Иванищевского сельсовета Зимина рассказывала о том, как однажды один из приехавших районных чиновников был так разозлен, что, отчитывая ее, вырывал паклю из пазов окна и бросал ей в лицо[395].
