Историческое прослушивание состоялось через два дня в зале филармонии. "Комиссию" представлял в единственном числе господин... пардон, тогда еще товарищ Шварц. За рояль сел 18-летний паренек Леня Зеликсон (потом он будет работать в ансамбле Мондрус в Москве). Но среди немногих слушателей находились опытные "жуки": сам Швейник, директор РЭО Яша Штукмейстер, конферансье ансамбля Гарри Гриневич и композитор Хвойницкий. Хотя, что касается последнего, Лариса вовсе не собиралась петь его песни. Она наметила для себя такой сборный итальяно-польско-французский репертуар. И все же, выйдя на сцену, заколебалась, с чего начать. Может, действительно с Хвойницкого? А то еще провалят сразу...
- Деточка, да ты не волнуйся,- раздался из полумрака хорошо поставленный голос Швейника.- Тут все свои люди. Покажи нам, что ты умеешь.
Лариса подошла к Зеликсону, показала ноты, пошепталась, и вдруг волнение как рукой сняло, она почувствовала себя в роли опытной артистки. Мондрус исполнила полностью один лирический опус Хвойницкого и с сознанием выполненного долга перешла к своим излюбленным западным шлягерам. Причем каждую песню показывала кусочками, куплетами: одну на польском языке, другую - на итальянском, третью - на французском, демонстрируя слушателям весь спектр своих возможностей, вокальных и репертуарных.
На Шварца это произвело впечатление, но вслух он сказал:
- Хорошо, а на английском ты поешь?
Лариса запела "Падн ми бойз..."
Штукмейстер наклонился к Эгилу:
- Ну как тебе малышка? Здорово выдает?
- Про "выдает" говорить рано, но я ее возьму. Будет теперь у нас хоть одна артистка с красивыми ногами. Это тоже кое-что значит.
Про себя Шварц отметил, что, помимо обладания стройными ножками, начинающая певица излучала тонкий, почти европейский шарм, чего не хватало прежним их звездам, а самое главное - ее голос манил своим необычным тембром, сразу цеплявшим за сердце.
На другой день Мондрус пришла в филармонию оформляться. Швейник встретил ее радостно-снисходительно, усадил в кресло, изучающе осмотрел, как красивую вещицу.
- Я вижу, девочка, у тебя хорошенькие часики на руке. Чувствуется, что твои родители неплохо зарабатывают.
Лариса покраснела: "При чем тут вообще родители?"
- Ну-ну, не смущайся. Пела ты хорошо. Я думаю, мы поладим. Вот тебе бумага, пиши заявление.
- А сколько...
- Понимаю. Для начала положим тебе сто двадцать рэ. Это пятнадцать концертов в месяц. Согласна? Вижу, что согласна.
Лариса подумала, что мечта ее сбывается. Работать в филармонии, петь в Рижское эстрадном оркестре - чего же еще может желать начинающая 18-летняя артистка? Деньги в тот момент интересовали меньше всего, а спросить она хотела другое: сколько ей придется петь? Но все же ощутила и материальное удовлетворение: на заводе полупроводников, куда мечтал устроить ее отчим, она бы имела только рублей восемьдесят, не больше.
Придя на первую репетицию, Мондрус сразу сообразила, что примадонной оркестра является Айно Балыня, и с этим хотя бы поначалу придется считаться. Звездные амбиции еще спали в ее душе, интуитивно она определила свое место - роль девушки, страстно мечтающей учиться у взрослых, набираться опыта, не суетиться, не выпячиваться, но... быть себе на уме.
Концертная программа РЭО начиналась с того, что к рампе выходила ведущая Геновева Скангеле. Смешным жестом, как бы означающим "силь ву пле!", она показывала на распахивающийся занавес и звонко объявляла:
- Ригас эстрадес оркестрис!
Гремел ударник, и шла бодрая музыкальная заставка. Потом следовала ура-патриотическая сюита из произведений советских композиторов.
В первом отделении, как правило, выступал певец филармонического плана Исэр Бушкин, веселый лысоватый толстенький человечек неопределенного возраста, вечно переживающий за свои выходы: "Ну, как я сегодня смотрелся, ничего?" Навязав этого исполнителя оркестру, Швейник убивал двух зайцев: во-первых, обеспечивал заработком одного из филармонических нахлебников, которого в других условиях никто бы и слушать не стал, а во-вторых, этим фокусом прикрывал себя с "идеологической" стороны. Любой окрик типа "куды ты смотришь, у тебя джаз играют!" Филипп Осипович парировал: "Да, но вы послушайте, что у меня вначале поют".
Исэр Бушкин пользовал всегда нужный, идейно выдержанный репертуар. Он выходил на сцену и вдохновенно задавал: "Хотят ли рус-ские войны..." Верхние ряд трубачей при этом начинал хулиганить. едва слышно отвечая певцу: "Хотят... хотят... хотят..." Бушкин растерянно оглядывался, продолжал уже не так уверенно: "Спросите вы у тишины..." А сверху опять "мецца воче": "Хотят... хотят... хотят..."
После таких "шуточек" музыкантам устраивался хороший нагоняй. Но бедолаге Бушкину легче от этого не становилось. Он ждал своего номера, уже готовый ко всяким сюрпризам. Однажды, выйдя на сцену, артист так переволновался, что напрочь забыл весь текст песни. Оркестр заиграл вступление, а Бушкин не знал даже как начать. Постояв нелепо несколько секунд, он побледнел и бросился за кулисы.
