Во втором отделении оркестровые номера разбавлялись большим юмористическим антре, тексты к которому писал приезжавший из Ленинграда Аркадий Арканов, а озвучивал их конферансье Гарри Гриневич, работавший в РЭО уже около двух лет. Он завершал свою карьеру в Риге и собирался уйти к Эдди Рознеру.
Заканчивала программу вертлявая Айно Балыня. Шварц решил, что открывать второе отделение будет Мондрус, для чего Лариса разучила несколько шлягеров итальянца Доменико Модуньо. Пока Эгил пребывал в турпоездке по Болгарии (одной из "союзных республик" СССР, но за нее, чтобы поехать, тоже надо было побороться!), Мондрус подготовила и новую песню с русским текстом - "Красные вишни", позаимствованную у случайной солистки РЭО, которая просматривалась худсоветом и "не прошла". В качестве обязаловки в репертуар Ларисы включались песни только советских композиторов, но, разумеется, не А. Новикова или С. Туликова, а произведения с ярко выраженным западным "тачем" (от англ. "tоuch" "отпечаток"), как, например, у И. Дунаевского: "Звать любовь не надо, явится незвано, счастьем расцветет вокруг..." из к/ф "Моя любовь".
Внимание! В нашей партитуре весьма кстати возникает тема зарождающейся любви. Говорить всерьез о ней еще рано, но с появлением Ларисы и без того мало спокойная жизнь Эгила Шварца совсем разладилась. Помимо бесконечных - по поводу и без повода - трений со Швейником, обострялись отношения с женой. Шесть лет брака (он женился рано, в 21 год) ничего хорошего супругам не принесли. Первый аромат любви, когда с милым рай и в шалаше, давно испарился, своей квартирой они не обзавелись, жизнь проходила, как на вокзале, ночевали молодые то у одних родителей, то у других. Жена Эгила, работавшая в классическом отделе филармонии, убегала от надоедливой свекрови, а супруг после какого-нибудь скандала спасался бегством от тещи. Тем не менее Эгил старался вести себя благопристойно и о разводе не помышлял.
Когда Шварц вторично возглавил коллектив в 36 человек, где все шло чуточку шиворот-навыворот и каждый переспал с кем только мог, он вдруг подумал: почему бы и себе не позволить немного легкомыслия, а не корчить из своей персоны цитадель нравственной безупречности там, где все проплывает мимо? В оркестре работали (и часто менялись) симпатичные артистки, выступали ангажированные певицы, но самое большее, что он себе позволял,это игра в "гляделки" с Айно Балыней или откровенное любование фигуркой Геновевы Скангеле. Шварц сознавал свой шарм, да и публике нравилось, когда высокий стройный дирижер, похожий на популярного артиста Вадима Медведева, переглядывается с симпатичной солисткой и даже подтанцовывает в такт ее исполнению; все это выглядело как безопасное кокетство, необходимый элемент сценической игры.
Эротическое излучение, исходившее от Мондрус, ее обаятельный наив подействовали на Эгила возбуждающе. Это была магия звезды. "Ну вот с нее я и начну",- наконец решил для себя Шварц.
Влечение, между прочим, оказалось взаимным. С первого дня Лариса прониклась особой симпатией к дирижеру, хотя тот был на восемь лет старше ее и вдобавок женат. Мондрус только-только выпорхнула в самостоятельную жизнь и пыталась как-то самоутвердиться, избавиться от жесткой домашней опеки. Родители воспитывали свою дочь в рамках строгой морали, всячески внушали мысль, что никаких "серьезных" отношений с противоположным полом у нее не должно быть, пока не получит образования и не обретет уверенности в своих действиях. Лидия Григорьевна хотела, чтобы Ларочка всегда была при ней в помощницах, училась готовить, шить, вести домашнее хозяйство. Замужество дочери мерещилось ей где-то в неопределенном будущем.
Ах, Лара, Ларочка, Лариса, сексапильная девушка с кукольной мордашкой и обжигающим взглядом! И ты оставила след в моей бестолковой молодости. Я помню нечто инфернальное. Майори... Пляж... Белые гребни волн... Запах моря и хвои, изрядно перебиваемый шашлычным дымком со стороны буфета...
Я лежу на песке, как умирающий зверь, до которого никому в мире нет дела. В голове стучит формулировка приказа: "Отчислить из государственного института... за недостойное звания советского студента..." В общем, за что-то идеологически вредное и тлетворное... После Москвы ленивая блажь Рижского взморья - лучшая терапия для воспаленного мозга. Боль уходила по таинственным каналам в беспредельный космос. В конце концов, жизнь-то продолжается, успокаивал я себя, все проходит - пройдет и это.
Мимо изредка дефилировали, покачивая филейными прелестями, загорелые, улыбчивые женщины, готовые отозваться на твой вопрошающий взгляд.
Вдруг забеспокоил какой-то близкий шорох. Я приподнялся на локтях. Рядом на широком цветном полотенце копошилась девушка - она то ли переворачивалась на другой бок, то ли собиралась уходить. Я сразу узнал незнакомку. Вчерашний вечер, летняя эстрада, играет оркестр, и девушка с миндальными глазами, ритмично покачиваясь, поет какую-то иностранную песенку. Точно, она. Смазливая физиономия, красивые ноги. Даже странно, что одна здесь. Во мне сразу просыпается охотник.
